3. Связь и голоса в голове

Он снова звал меня. И это не сон. О, как бы мне хотелось, чтобы все это оказалось лишь страшным сном. Но демонам не снятся сны. Глаза я все-таки открываю. Лежу на асфальте — поднимаюсь, машинально потираю затылок. Отголоски боли все-же какие-то есть. Из-за крыш невысоких домов виднеется светлеющее небо — еще не рассвет, но уже близко. Мы с Руми виделись последний раз именно в это время суток. Я рычу, рывком подскакиваю на ноги, но идти некуда, и я просто наворачиваю круги по вымощенной камнями дороге, словно тигр в клетке. Она — из-за меня. «Вообще-то, ты уже помог.» — мне вспоминаются ее слова и улыбка. Руми тогда смотрела на меня так, будто бы я был частью ее мира, а вовсе не выродком из преисподней. Она разглядела во мне человека, а я… «А ты заморочил ей голову» — шепчет Кви-Ма прямо мне в ухо. Я знаю, что его нет рядом, но все равно дергаюсь, будто к лицу поднесли спичку. Хотя в каком-то смысле, он со мной всегда: мои знаки как трещины в земле, из которых сочится тьма. А Он — ее воплощение. Я хочу еще раз встретиться с Зои. Пока она — единственная моя связующая ниточка с Руми и единственный человек, который по крайней-мере не станет убивать меня сразу. Она слишком хочет во что-то верить. На нее можно воздействовать — и для этого даже не придется врать. «Хороший мальчик, Джину» Я пропускаю вдох. Он мне тоже не врал, когда призвал меня. Я почти насильно втягиваю в себя носом воздух, также медленно выдыхаю. Волосы чуть треплет утренний ветер. Только я все еще не вижу выход, хотя буквально стою на перекрестке узких улиц. Тигр. Точно! Нужную статую в этом квартале найти очень легко. Я касаюсь рукой холодного камня, глажу слегка шершавый лоб, пока под моей ладонью не появляется пушистая ярко-синяя шерсть. Мой котенок неохотно вылезает из своего убежища и, зевая, трется об мои ноги. Сорока снова появляется из неоткуда — шуршит сзади, поднимает с ветром мой капюшон и садится Тигру на макушку. — Ну что, ребята, поможете завоевать мне сердце одной леди? — спрашиваю я, чеша мохнатого за ухом. Он смотрит своими разнозрачковыми глазами и, словно песик, высовывает язык, будто снова ждет, что я положу туда записку для Руми. — Нет, сегодня будем действовать по-другому. Я очень хочу отправить Птицу к больнице, не сомневаюсь, что она найдет нужную палату, но решаю, что это не очень хорошая идея. У меня слишком крепкая связь с этими животными — настолько, что иногда Птица может мне показать, что она видела. Их Кви-Ма не контролирует, в отличие от меня. Но в этом проблема. Он буквально поселился у меня в голове, и если у меня и Птицы обмен информацией происходит на добровольной основе, то Кви-Ма может копаться в моих мозгах, будто червь, и выгнать его я не могу. Я отправляю зверей в Башню "Хантрикс". Девчонки хоть иногда должны же там появляться, верно? Может быть, конечно, Зои и прислушалась к моим словам и все-таки дежурит рядом с Руми, но лучше будет, чтобы большой синий кот не привлекал лишнего внимания, крутясь среди врачей, медперсонала и пациентов. Поэтому буду ждать сколько угодно. На плечо ложится рука. Я оглядываюсь, лицо не выражает эмоций — ни страха, ни интереса. Мне в ответ улыбается мой напарник, но улыбка его больше похожа на оскал. Серебряная челка как всегда скрывает глаза, но я уверен, что в них сейчас горит блеск охотника. — Вот ты где, — его наманикюренные пальцы с кольцами по очереди стучат по моему плечу, — Кви-Ма сказал, что у тебя для нас новая работа. Парни уже заждались. — Только не надо врать, — отшучиваюсь я, зеркаля его ухмылку. — Вам так надоели эти репетиции, что сами скоро будете прыгать на оружие Охотниц. — Эти Охотницы сейчас ничего не могут. Без своего лидера они распались — даже новости говорят, что их участие в шоу «Кумир года» под вопросом, и скорее всего их дисквалифицируют, раз они сами не торопятся снимать свою кандидатуру. — Мистери машет мне рукой, и я покорно иду с ним, плечом к плечу. — Они не так просты, — отмахиваюсь я. — Если они запоют, это может сильно подпортить нам карты. Новости создают шумиху вокруг них, ты сам сказал. Фанаты грустят, сейчас все их внимание приковано к бедной больной девочке, которая непонятно когда очнется. Нам надо очень сильно постараться, чтобы обратить на себя внимание. — Но у тебя же есть план? — вопрос звучит скорее как утверждение, голос Мистери возбужденно подрагивает. Он проходит вперед, открывает передо мной дверь — он никогда не касается ладонью предметов, а растопыривает пальцы, словно когтистые лапы, и толкает дверь ими. Он входит первым, исчезая в фиолетовой дымке, я за ним — и мы оказываемся в нашей квартире-студии, где тусуются оставшиеся трое участников Саджа-Бойз.

***

В трубке слышны гудки. Один, второй — и абонент снимает трубку. — Да? — Селин, — я начинаю говорить прежде, чем она успевает спросить «что с Руми». Пялюсь на больничный пол и свои кроссы, а ощущения — точь-в-точь как тогда, когда меня вызвали к школьному директору за музыкальный баттл во время уроков. Я поникла, и стала будто бы раза в два меньше, чем есть. — Все в порядке, просто я не могу дозвонится до Миры. Она должна была уже прийти, мы договаривались, но ее до сих пор нет. — Не переживай, Зои, возможно она просто уснула, а телефон перевела в беззвучный режим. Ты же звонишь ей на новый номер, да? — аккуратно переспрашивает Селин, и я быстро проверяю историю звонков. — Пфф, неужели ты думаешь, что я настолько невнимательная? — отмахиваюсь я. — Это же я ей телефон дарила, конечно же у меня есть ее номер. — голос пытаюсь сделать более беспечным, но то, что дело именно в Мире заставляет меня переживать. Лучше бы я действительно ошиблась. — Хорошо, тогда я сама приеду, — в голосе Селин не слышно усталости ("наши слабости и страхи нельзя показывать" и все такое), однако я знаю, что ей это все тоже нелегко дается. Я бы и дальше сидела здесь, с Руми, если бы не переживала так за Миру. — Дождешься? — Да, конечно. — отвечаю я, поднимаясь с места. Теперь в коридоре делать нечего, я прощаюсь с Селин, и возвращаюсь к Руми в палату. Здесь очень светло и работает кондиционер. Я где-то слышала, что под белый шум хорошо засыпать, и в голове мелькает мысль «а может быть Руми не просыпается как-раз из-за жужжания кондиционера?». Откидываю ее — что за глупости. Сажусь рядом с ее кроватью на стул, подгибаю под себя одну ногу, кладу локти к ней на простыни, в голову — на руки. Смотрю сбоку на Руми, как она дышит через аппарат ИВЛ, слушаю дыхание — ее, тихое и медленное, и свое — более быстрое и неровное, потому что я зачем-то пытаюсь подстроиться под ее ритм. Руми перевели в палату из реанимации всего два дня назад. Мы все втроем — я, Мира и Селин тут же приехали сюда, и больше не оставляли ее одну. Прогнозы врачей оказались не очень утешительными — после черепно-мозговой травмы ей пришлось сделать операцию по удалению лишнего костного фрагмента (еще бы я что-нибудь понимала в медицине!), но очнется она или нет, даже они не могли сказать. Ей пришлось побрить голову — и там, где была ее роскошная коса, теперь был повязан белый платок. Я тогда плакала. Беру в руки гитару, отгоняя печальные мысли. Я все еще надеюсь, то она очнется, и всерьез переживаю, как она будет выступать со своей прической — лучше думать об этом, чем о… «Она умрет». Я резко провожу пальцами по струнам гитары, из нее вырывается звук и режет тишину. Аккорд фальшивый, грубый, но меня он отвлекает, и я снова начинаю дышать. — Так, ладно, — шепчу я самой себе, беря гитару поудобнее. — Руми, что хочешь чтобы я сыграла? Могу твою любимую, правда ты знаешь, что так спеть, как у тебя, у меня никогда не получится, — я параллельно дергаю струны, извлекая уже более-менее приятную мелодию, импровизирую, зажимая гриф. — Ты подпоешь мне, когда проснешься? Я ожидаю, что она хоть немного кивнет. Приглядываюсь к ее глазам, надеясь, что она просто притворяется, и сейчас ее веки чуть дернутся, что выдаст ее с потрохами, но она продолжает просто дышать — я вижу, как «потеет» изнутри маска. — Руми? — мой голос вопреки воле дрожит. Руки снова трясутся, и я не могу уже держать гитару. В комнате снова становится слишком тихо, и эта тишина давит на мозг. Я закрываю уши руками. Пожалуйста, я не хочу оставаться наедине со своими мыслями. Я не хочу оставаться одна. Я останусь одна.

***

Мира снова сидит в Башне. Я думала, что найду ее в комнате, откуда доносятся басы музыки, но когда я опять вскрываю замок отверткой, то никого там не нахожу. Тут даже чисто — насколько это вообще возможно у Миры. У нее вечный бардак, который она называет «творческим беспорядком», но я уже настолько хорошо ее изучила, что могу запросто сказать, какие вещи на «своих» местах, а какие нет. И сейчас комната выглядит так, будто бы Миры в ней не было несколько дней, за исключением незаправленной постели. Я не могу удержаться и расправляю простыни, взбиваю подушки. Поднимаю с пола ее кота-батона, на которого она обожает закидывать ногу когда спит, выключаю колонки, которые ревут на всю громкость. Проверяю ее ванную, где тоже никого нет. На всякий случай окидываю взглядом гостиную, еще раз набираю ее номер — новый, я проверила трижды, прежде чем позвонить. Хочу сходить переодеться, но проходя мимо комнаты Руми замечаю, что ее дверь не закрыта. Я закрывала ее — я точно помню. Туда никто не заходил с тех пор, как Руми попала в больницу. Как к покойнице. В трубке все еще идут гудки, я придерживаю его плечом. Меня холодит нехорошее предчувствие, я отгоняю непрошенные мысли о смерти и сосредотачиваюсь на том, почему дверь Руми открыта. И вспоминаю слова Джину: «… вопрос времени, когда они ее найдут…». Я зажимаю в руках сияющие ножи, не замечая, когда их призвала. Телефон не падает на пол только потому, что я успеваю поймать его второй рукой — нельзя выдавать себя лишним шумом. Вдох—выдох. Открываю дверь пинком. В пустой комнате открыта раздвижная дверь на балкон, ветер задувает полупрозрачные шторы внутрь. Я смотрю на выдвинутые ящики со стопками тетрадей и блокнотов, раскуроченное мусорное ведро, скомканное одеяло и простынь с одного угла кровати, будто бы кто-то решил проверить матрац. Открыт шкаф с повседневной одеждой, пару толстовок и водолазок валяются на его дне — упали с вешалок. В мою голову начинают закрадываться сомнения, что это работа демонов, и только потом я убеждаюсь окончательно — это не они. В мусорном ведре, помимо прочего хлама, лежит фотография в разбитой рамке. На ней — Мира и Руми, дурачатся рядом с новой афишей «Хантрикс». Я тогда осталась за кадром, потому что как раз их и фотографировала. У Руми немного наших фотографий, и почти все она отжала у меня — это я любитель запоминать моменты и увешивать свои стены в комнате плакатами вместо обоев. У нее же здесь — только самые важные. И раз разбита только эта — значит ее разбила сама Мира. Я вытаскиваю фотографию из мусорки, провожу по ней рукой, стряхивая пыль сверху — и ожидаемо раню об него пальцы и ладонь. Вот дура. Поджимаю губы, однако кладу рамку на стол вверх ногами, открываю скобки, которые зажимают задник и достаю фото. Раненую руку прижимаю ближе к себе, чтобы случайно не капнуть кровью на фото, а потом пододвигаю ногой к столу мусорку и скидываю туда сломанную рамку. Фотографию хочу поставить тумбочку у кровати, но когда я открываю ящик, чтобы достать хоть что-нибудь, чем можно ее прижать, на меня выпрыгивает что-то черное. Я ору, черное существо с криком возится у меня в волосах, грозясь выцарапать глаза. Я стряхиваю его с себя, все еще закрываясь локтями, а потом призываю ножи — и быстро ищу нападчика глазами. Нахожу на шкафу — но не тороплюсь метать в него оружие. Оно похоже на сороку — черное, пернатое, с серым пузом и желтым глаз…зами. А еще — в шляпе, которой точно не должно быть ни на одной нормальной птице. Сидит на самой верхушке, наверное, думая, что я за ней не полезу, моргает мне по очереди своими глазищами, повернув голову на бок — изучает. Я в ответ тоже ей щурюсь и медленно поднимаю ножи, готовясь метнуть в это демоническое отродье — а потом до меня доходит, что эту сороку я уже видела. На подоконнике в туалете больницы. — Ты от Джину? — в ответ противный утвердительный визг. — Передай своему хозяину, что… Краем уха я слышу звук пришедшего на наш этаж лифта. Если бы я была зайцем, сейчас бы точно навострила уши и повернула бы их к источнику шума, а так только выпрямилась и оглянулась на приоткрытую дверь комнаты. В гостиной зажигается свет. Я мельком гляжу на сороку, но она тихо пятится к стене, исчезая у меня из виду. Я решаю, что птица вполне может подождать. — Зои? — Мира окликает меня, когда я еще не вышла из комнаты, и мы сталкиваемся с ней в дверях. Она тут же хмурится, когда понимает, что я заметила обыск в комнате Руми, но ничего не говорит по этому поводу. — Я думала, что ты не дома. Я пожимаю на это плечами. — Где ты была? — я как будто начинаю с допроса, но одергивать себя поздно. Мира ожидаемо ощетинивается. — Гуляла. — Помнишь, мы хотели встретиться в больнице? — я стараюсь сгладить ситуацию. — Ты была не против, но мне очень… — Говори уже прямо, — раздражается Мира моей манере «говорить от себя» — я читала в блоге по психологии, что в ссорах такая позиция помогает выразить свое отношение к ситуации, а не ставить оппонента в обвиняемую позицию, но не одна я слишком хорошо знаю своих подруг. — «Я оставила тебя одну, отключила телефон, и ушла в самоволку» — чеканит она, бросая сумку кросс-боди на диван. Я поджимаю губы, но не нахожусь что ответить. — Меня задолбало, что ты носишься со мной как с душевно больной, подбирая вот эти все фразочки, и все вместо того, чтобы высказать мне в лицо то, что думаешь! — Я говорю тебе в лицо! — я пытаюсь постоять за себя, но выходит немного жалко. — Мне просто очень обидно, но я понимаю что ты… — …Не бесчувственная тварь, какой хочу казаться? Фраза режет по ушам. Я вдруг понимаю, что вижу намного больше, чем Мире хотелось бы. Я вижу ее слабой — как она не может уснуть, как плачет в туалете, как ходит босыми ногами по стеклу и намеренно не обращает на это внимания; я видела, что она устроила обыск в комнате Руми, и мне не составит сопоставить факты, чтобы понять — Мира теперь не доверяет Руми также, как Руми не доверилась ей… нам. — Мира, — я хочу ее успокоить, говорю почти шепча, подаюсь вперед, чтобы обнять, чтобы показать, что она не одна и одной никогда не останется — даже несмотря на то, какая она, но Мира делает шаг назад. Стискивает зубы, мотает головой и отворачивается. — Я очень устала. Пойду спать. — она бросает слова уже через плечо и запирает за собой дверь в свою комнату. Мир как будто уходит из-под ног. Я одна.