4. Не убегаю

Сороки в комнате я не нахожу, хотя специально подставляю табуретку к шкафу. Она улетела через открытый балкон — и на что я могла надеяться? Что мне удастся ее разговорить, и она поведает о планах своего хозяина-демона? Птицы — не говорят. Ага, а еще не носят шляпы. И глаз у них всего две штуки. И язык не раздвоенный, как у змеи. И зубы… хотя нет. Вроде на Ютубе было видео с зубастым гусем, так почему бы сороке тоже их не заиметь? В любом случае, эта тварь — демоническая, и хорошего от нее можно было не ждать. Как и от Джину. Кстати о нем. Мне следует рассказать все Мире. Ага, только как, если она сейчас в таком настроении? Как к ней вообще подступиться, если она стала еще более резкой и раздражительной чем была до этого? Да, для этого у нее есть все причины, но не ей одной плохо! Я спрыгиваю с табуретки и отодвигаю ее обратно под стол. Самой бы сейчас не расплакаться. Ты всегда можешь уехать отсюда — напоминает мне внутренний голос. Перед глазами тут же всплывает моя школа в Бербанке, которую я с трудом, но все же окончила на отлично. Школьный двор, где я каталась на скейте пока ждала, когда меня заберут с занятий. Мне тогда казалось, что время бежит очень медленно: я успевала переделать все уроки, немного размяться, посидеть за своими записями и даже половить закатное солнце, которое, однако, очень быстро пряталось за домами. Не то чтобы у меня не было друзей — просто никто в школе не задерживался так надолго. А когда папа все-таки забирал меня на машине, то непременно спрашивал, как прошел мой день — и мы болтали эти бесконечные пятнадцать минут езды до дома. Родители всегда хотели, чтобы после окончания школы я осталась рядом с ними в Калифорнии. В их планах на меня уже были несколько университетов на которые они откладывали деньги — оставалось только выбрать, с какой профессией я хочу связать свою жизнь, и мама с папой были готовы открыть для меня все двери своим трудом. Я по ним очень скучаю, хоть и захотела открывать все эти двери сама. Мне нужно услышать папин голос. Я шарю по карманам джинсов, но телефона не нахожу. Оглядываю комнату, стол, заглядываю под него, проверяю ящик, место рядом с фотографией. Телефона нет, и я понятия не имею, куда он исчез. Нажимаю на фитнес-браслете поиск мобильного устройства, но заветного «I'm here!» нигде не слышу. Хмурюсь. Я точно помню, что он был у меня в руках, когда я заходила в комнату. Может быть он успел разрядится? С папой хочется поговорить очень сильно, поэтому решаю набрать его по видеосвязи с компьютера. Он отвечает не сразу, но я терпеливо жду, когда он все-таки ответит — знаю же, что очень занят. — Привет моя крошка, — он отвечает бодро, но по невнимательности закрывает угол камеры пальцем. Я не могу сдержать улыбки и машу ему рукой. — Как жизнь в Корее? — Привет пап, — я подгибаю к себе коленку. — Очень соскучилась по вам с мамой. — Я слушал вашу последнюю песню, детка, это гениально! «Золотые» уже дошли даже до нас, ты бы знала как часто я слышу ее в торговых центрах! — О, это классно, — я смущаюсь, улыбаюсь натянуто. — Ну… как у вас с мамой дела? Она хорошо себя чувствует? — Она устроилась на новую работу, — папа наконец-то убирает палец с камеры и ставит телефон вертикально — я узнаю наш интерьер, тумбочку в коридоре, бейсбольный мяч в стеклянной коробке с автографом, ключницу, которую мама с папой привезли из Кореи. — Правда? Кем? Меня эта тема очень оживила. С моего отъезда она была сама не своя, и у нас до сих пор с ней остались немного натянутые отношения. На любое мое «я соскучилась» она непременно зовет меня домой, а потом еще час расписывает плюсы жизни в одном городе. Когда-то давно я именно так и представляла свое будущее: двухэтажный домик на соседней улице, семья, карьера, перспективы — и родители, которые всегда рядом. Только я сбежала от их гиперопеки, стоило только Селин сказать, что у меня может быть совершенно другая жизнь, в которую я боялась поверить. — Школьной учительницей, — папин голос становится еще бодрее, хотя выглядит он уставшим. Еще бы — в конце дня он будто стареет на пару лет, а учитывая то, что я не видела их с мамой уже три года — я скоро вообще перестану его узнавать. — Она прям расцвела за последние несколько месяцев. Зои, милая, ты ведь не просто так звонишь? — Ты сама прямолинейность, пап, — пытаюсь пошутить я, но выходит как-то вяло. На самом деле да — мне нужен был его голос, его улыбка. И, может быть, совет. Или хотя бы фраза «ты нам нужна, дочка». Они с мамой всегда это показывали больше, чем нужно было, и теперь, когда я переехала в другую страну, мне иногда не хватает их назойливого внимания. — Я читал в новостных сайтах о том, что у вас случилось, крошка, — мягко говорит папа, освобождая меня от необходимости все рассказывать. — Как вы, держитесь? Я пожимаю плечами, смотрю на свои руки под столом, как будто провинившаяся школьница. Почему-то в такие моменты все вылетает из головы, и из меня не вытянешь даже слова, хотя я знаю, что мне нужно выговорится. Это вед так просто! И так сложно. — У вас есть Селин. Ты всегда можешь обратиться к ней за помощью, если почувствуешь, что тебе нужен совет. — Не могу, — резко и честно отвечаю я, но потом машу руками. — Нет, она хорошая, правда, и с ролью нашей наставницы справляется лучше всех, а еще у нас есть наш менеджер Бобби, который постоянно таскает нам вкусняшек и следит, чтобы мы не переутомлялись, — я чуть запинаюсь. — Просто ей сейчас самой тяжело. Руми для нее как дочь. — Мой голос становится тише. — Вы с этим справитесь. Селин не просто так выбрала именно вас троих, а это значит, что вам все по плечу, детка. Я смеюсь. Папа никогда не говорит о нас прямо, но я понимаю, что он имеет ввиду. — Па, мы не супергерои. Мы просто поем. «… и иногда деремся» — напоминаю я про себя, но ему решаю лишний раз это не говорить. Хватит уже того, что мама себя накручивает. Узнай она еще и о теме с демонами, вообще бы держала меня в подвале с кучей защитных символов и охранных амулетов. — Ваши песни исцеляют мир, — папа почти повторяет слова Селин. — Но Руми они не вылечат. Я говорю это прежде, чем понимаю, что это введет его в ступор. Как всегда — я не могу уследить за своей первоначальной эмоцией, и поэтому лажаю в разговоре, а собеседник потом чувствует себя неуютно. Со мной только Мира справлялась — ей просто чуждо само понятие «неудобно», и за это я ее люблю. Только теперь она от меня отстранилась. — Пап, почему ты не зовешь меня обратно в Бербанк? Вы ведь с мамой всегда зовете. — неожиданно даже для себя спрашиваю я и поднимаю глаза в экран. Папа тушуется, выдавливает из себя усталую улыбку. Мне так хочется его за это прибить и обнять одновременно. — Мне казалось, ты сама хочешь остаться в Корее. Я снова опускаю глаза. Даже в школе, когда у меня что-то не получалось в общении или директор делал мне выговор, я никогда не просила папу меня забрать в середине учебного дня. А сейчас я почти готова выть, лишь бы повернуть немного время, снова стать папиной крошкой и в буквально смысле сидеть у него на шее, пока он расплачивается за мороженое для нас обоих. — Просто здесь стало так одиноко, — мои пальцы застилает дымка, и я понимаю, что в глазах уже стоит вода. Вот дрянь! — Малышка… — папа начинает говорить, но потом замолкает. Отпускает телефон, и я краем глаза из-за коленки вижу, как он тяжело опускается на пуфик в коридоре. Потирает лоб, потом поднимает голову и смотрит куда-то прямо. Мне даже не нужно видеть комнату за пределами камеры, я и так прекрасно знаю, что висит на той стене, на которую он смотрит. — Зои, ты хочешь убежать? — он наконец снова поворачивается ко мне. — Что? Нет! — я даже со стула вскакиваю, так его фраза молниями отзывается в теле. — Я никогда не буду ни от чего убегать, ты же знаешь! Папа улыбается уголком губ и снова потирает лоб. Я понимаю, что перестала прятать от него взгляд, и это осознание странно покалывает меня изнутри. — Моя дочка, — одобрительно смеется папа, выделяя первое слово. Я снова сажусь на стул. — Ты это специально, да? — я дуюсь. — Есть немного, — теперь папина улыбка понемногу тускнеет. Я чувствую его грусть даже через камеру. — Но, милая, если ты когда-нибудь захочешь вернуться, ты знаешь, что я буду рядом. — Нет, пап, — теперь ободрительно пытаюсь улыбнуться я. Мне не видна наша семейная фотография со стены, но мне достаточно воспоминаний, чтобы снова разглядеть ее до мелочей. — Ты прав. Я не буду как мама, и не оставлю близких мне людей. — Умница, Зои, — отвечает папа, и в моем сердце словно закрывается большая черная дыра.

***

К Мире я вхожу без стука. Отвертка на сей раз не понадобилась — она хоть и закрыла дверь, но не стала запираться на замок, наверное подумала, что я не осмелюсь к ней зайти. А я — вот она: с решимостью на лице и кружкой ее любимого горячего шоколада в руке. Мира натягивает на ладони рукава своего свитера, смотрит на меня с подозрением. Я хмурюсь еще сильнее, делаю до ужаса серьезное лицо, вплотную подхожу к кровати. залезаю на нее коленками — Мира отклоняется назад от меня, однако не отползает. Я протягиваю ей кружку под нос. — На! — тоном, не терпящим возражений говорю я, и смотрю ей пряма в глаза. Она щурит свои. — Неплохо, мой ученик, — с пафосом говорит она, забирая у меня кружку. Моя улыбка появляется против воли, когда я вижу, как она тоже улыбается уголком губ. Я забираюсь к ней под одеяло и пододвигаюсь ближе. Она не возражает, молча пьет. — «Прости меня, Зои, за то, что я вела себя как свинья», — я решаю добить ее самым опасным из арсенала ходов, специально делаю голос низким, похожим на Мирин. Она, однако, ничего не говорит, но сидит с таким выражением лица, будто из мема «мальчик в пижаме». — «За то, что смылась непонятно куда, и заставила тебя лишних три часа торчать в больнице: немытой…» — я наигрываю трагедию, — «…с поплывшим от слез макияжем…» — я шмыгаю носом для правдоподобности, — «… и с пустым желудком. Уррррр!» — я имитирую звуки бурчания в животе, шевеля пальцами как в страшилке, чтобы окончательно ее рассмешить. Мира тыкает меня в бок, и я смеюсь, закрываясь от нее руками. — Хорош! — я сдаюсь. — Ты не меняешься, — отмахивается Мира, но теперь на ее лице постепенно появляется спокойствие. — Но твоя стратегия и правда работает. — А знаешь что еще сработает? — начинаю я, но заканчиваем мы уже в один голос. — Баня. Ну, что скажешь, пойдем? — Как всегда без Руми, — Мира чуть вращает жидкость в чашке, наблюдая, как расползается пенка по краям. — Пока так, — отвечаю я, словно читаю заклинание. Любимая папина фраза — и я теперь понимаю, что сейчас она нужна как никогда. — Но потом мы ее обязательно туда затащим. Мира чуть усмехается. — Прости, но… я не в настроении для бани. Не хочу оставаться одна наедине с мыслями. — Мира, наконец, делится тем, что чувствует, и я понимаю, что она оттаивает. Внутри нее как будто с треском отламывается айсберг, переворачивается на свой длинный бок и подставляет его солнцу. — А тут ты как будто не одна? Мира поджимает губы, перехватывает чашку уже обеими руками. — Просто мне надо отвлечься на что-то. Погулять там… листать ленту в соцсетях вообще не охота, знаешь же, о чем в интернете сейчас пишут. — Да, новости лучше фильтровать… Но если хочешь, я могу наприсылать тебе кучу милых видео со зверятами, чтобы у тебя зашкалило мимимиметр! И погулять — да, я согласна, было бы круто отправится на пробежку, особенно утром, когда на улицах почти никого нет. Ты обычно дрыхнешь до обеда, но сейчас у нас у обеих со сном проблемы, так что… так что думаю, нам не повредят физические нагрузки. — Охота на демонов в эту категорию входит? — Мира мрачнеет. — Ага. Без Руми наш Хонмун ослабевает, а значит пробоин будет только больше. Если мы не можем петь втроем, то хоть демонов изгнать сможем, мы в этом хороши. — Зои, — Мира отставляет полупустую чашку на тумбочку и неожиданно берет меня за плечи. Я замолкаю — снова ее серьезный контакт «глаза в глаза». — По одной мы на демонов не охотимся, поняла? — Как это? — переспрашиваю я. — Мы же прекрасно это делали раньше. — Я имею ввиду, нам не надо сейчас разделяться и подвергать себя опасности. Лучше сосредоточится на том, чтобы защитить Руми, если пробоина появится где-то рядом с больницей. Я хмурюсь. Хочу возразить, потому что я, в отличие от Миры, слежу абсолютно за всеми новостями в соцсети, и половина из них — о пропавших без вести людях. Шумиха вокруг исчезнувших до единого пассажиров поезда до сих пор не утихает, хотя прошло уже больше недели, а люди только подогревают интерес остального мира к этой загадке. Нашли, тоже мне, бермудский треугольник! Если все так и оставить — дальше будет только хуже. Я так погружаюсь в свои мысли, что не замечаю, как приходит Бобби. Он здоровается, спрашивает, почему я перестала отвечать на звонки и сообщения, но не дожидается ответа, и начинает перечислять важные новости касательно нашей группы. Я слышу что-то про «Кумир года», про «Саджа-Бойз», и про дисквалификацию. — И, Зои, почини телефон, — добавляет он, тыкая в меня стилусом, пока я тихонько прихожу в себя. — Не до телефона сейчас, мы должны спеть! — резко ору я, и понимаю, что это было слишком громко. Бобби хлопает глазами, Мира начинает хмурится. — Мы не можем. Без Руми мы неполноценны, и как бы мне не хотелось это признавать, группы «Хантрикс» сейчас нет. И непонятно, сможем ли мы ее возродить… — последнюю фразу она добавляет тихо, уже не глядя мне в глаза. Бобби ахает. — Девчонки, я понимаю, что это тяжело, но… — Но мы не убегаем! — я сжимаю кулаки. — «Хантрикс» — это то, ради чего мы живем, и ради чего живет Руми. Если мы опустим руки, она вернется сюда пустой, — получается жутко нескладно. Я понимаю, что все это время активно жестикулировала (бывает за мной такое), резко расслабляю плечи и подвожу итог. — Мы подведем ее. — О том, кто кого подведет надо было думать раньше, когда… — в Мире вдруг вспыхивает злоба, но она вовремя себя одергивает, не договаривая о ее знаках. — Мы — руины. Фанатам лучше не видеть нас такими, эту церемонию мы пропустим. — Но они уже знают, что Руми в коме! Что на это все скажет Селин? Если мы сдадимся сейчас, значит мы покажем свою слабость. — А если не сдадимся, мы покажем нашу слабость на сцене. В отличие от тебя, я реально смотрю на вещи. Бобби метает взгляд то на меня, то на Миру, и, похоже, его разум тоже мечется, не зная, чью сторону принять. Я все еще пытаюсь упрямится — Мира считывает мои эмоции по лицу и не дает мне сказать. — Мы даже петь без нее не можем, — фраза забирает у меня кислород. В горле встает комок, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не коснутся собственной шеи. Уязвимой быть тяжело. Особенно когда другие тоже начинают в тебе это видеть.