ii. воспоминание о конце света

              «Вам осталось немного». Где-то по комнате витал обрывистый голос — канадская манера чётко выговаривать согласные. «Не волнуйтесь так сильно, речь идёт о месяцах, а не о днях. В этом плане проведение операции играет значительную роль. Подумайте об этом. Она дорогая, но очень эффективная. И поговорите с семьёй, пожалуйста». Где-то по комнате витал обрывистый голос — и мешался с нотами другого, мягкого, преследующего во снах, что выводил уже как будто на всё давно решившись, когда они шли по той паутинными тенями облепленной пыльной аллее: «Я хочу стать кем-то значительным». Миша тогда остановился, словно только что осознал величайшую тайну вселенной, которой оказалась не постройка корабля до Марса с цветущими яблонями и не формула вечного двигателя, — просто он хотел быть чем-то бóльшим, чем человек. Уэйн улыбалась воспоминаниям, погружаясь в бездну: сильнее, чем она, этого никто не хотел. Она не нашлась, что сказать Мише, когда тот встретил её после приёма, закрыв собой коридорную лампочку (рассыпалось ржавым нимбом, осело на костлявых предплечьях), — ну и что, у Миши всё ещё была Люси, они в четыре руки перетаскивали её вещи из общежития. А когда он рассказывал, что где-то в Израиле умные учёные в сложноустроенных лабораториях пытались симулировать излучение Хокинга, у него аварийно горели глаза. В околобольничном саду едва освещённая кладка упиралась в припудренный миражами и крохотный сквер свеже-зеленистой зоны.  Уэйн подписала отказ от госпитализации и не стала вставать ни в какие очереди, и день начал литься за днём неконтролируемым водопадом гелевой пасты, улицы Анкориджа наполнялись оранжевым шумом, шумом шелестело на страницах тетрадей, в потресканных глазах сестры с соляными шахтами, в залитых напряжением морщинках на её лице. Сердечная недостаточность пахла паслёном. Кедры на заднем дворе больницы оглядывали высоту в десятки метров, в парка вглядывались вход. «Вы не хотите ложиться в стационар? Разве ваше здоровье не важнее учёбы, да и всех остальных вещей?» Последний день сентября, обёрнутое лязгом занавесочных колец по карнизам раннее утро, она запомнила этот момент расчленённо и фрагментарно: над облаками свистели ласточки, скребя горизонт, горел яичный, не выключенный с ночи фонарь, припекающий калением их макушки. Миша словно по канату шагал вдоль стального бордюра, по окольцованным лимонностью и снегами вымершим тротуарам, сбивался на выступах, хватая Уэйн за плечо в порыве, потом улыбнулся, спросил: — А ты будешь грустить, если Бетельгейзе взорвётся? Кривая лягушка с вытянутыми глазницами на его футболке вопрошала без знака вопроса: «Hi, How Are You», и над ним было только небо, потому что над ним всегда было только небо. Он был тем же, кем был на душащем чувствами верху холма под Альдебараном — он всегда был таким. Сильнодействующим и безобидным, как экспериментальная модель водородной бомбы. Неприступным, словно небоскрёбы в коричной посыпке, растущие у него из лопаток. Иногда всем, что их разделяло, оставалась тончайшая прозрачная кабинка в душевой спортцентра, но это расстояние чудилось таким же ненормированно-огромным, как бассейн Тихого океана. «Тогда давайте как можно скорее подберём медикаменты и назначим лечение, тогда у вас будет год или два. Нужно регулярно проходить осмотры, чтобы сдерживать дальнейшее развитие болезни. А без лечения останется… около шести или семи месяцев. Хроническая форма может — и скорее всего перерастёт в острую. Я дам вам брошюрку, но поверьте мне на слово, это всегда неожиданно. И вы не сможете прожить эти полгода обычной жизнью: может развиться инфаркт миокарда, лёгочная гипертензия, могут начаться проблемы с желудком, почками и кишечником. Если сердце перестанет справляться со своей работой, возникнут проблемы с памятью и другими когнитивными функциями. Любое переутомление может быть чрезвычайно опасным». — Опасным? — Да. Врач глядел на неё по-птичьи. — Так я умру? — спросила она и затаила дыхание, ни капельки не вникая, куда собиралась завести разговор. — Вы умрёте. Время вальсировало с мерзкой антикосмической скоростью, крестиками вычёркиваясь из настенных календарей и утопая в газовых котлах ночников. Миша, когда не хотел идти домой, лежал у неё на коленях в огромной гостевой зале, затягиваясь, рассказывал о нескончаемых рисовых полях, грушевых деревянных стволах, с которых падать было приятно-больно, притягивая с коленных синяков зуд к собственному сердцу, о трёхкилометровых прогулках до каменистого песчаного пляжа возле порта. Потом находил в Apple Music лайвы Джулиен Бэйкер и запускал их на большом экране телевизора. По его чернильному, напрочь лишённому звёздной сыпи-россыпи шопперу древесно-цветочной кляксой расплывался пацифик.  Уэйн всё чаще зависала в простом и скудном Сабвее на северной части Тауэр-роуд, там всегда было полно людей, панорамные окна засвечивали все в крошках кунжута столы. Она тоже не хотела возвращаться домой. А дома запиралась в своей комнатушке и, рыдая, наглаживая примостившую у бедра Сильвию, смотрела «Унесённых призраками» по двадцатому или трёхсотому кругу, — а потом думала о собственной смерти. Хотела потеряться в вибрации города, хотела задохнуться кварками автомобильного дыма и никеля. Снова растрачивалась на сигареты, смотрела на солнце, застрявающее по ту сторону здания музея авиации. В спальне беззвучно плескался в спящем режиме ноутбук, полный недоделанных домашних заданий; с таким же шипением, должно быть, на неё с неба летели огненные, утяжелённые плутонием пустые войды.  Анкоридж к похолоданиям был уже целиком изрезан замерзающими кварталами и перекрёстками, порезы выступов его панельных муравейников, отличающиеся друг от друга только узором арматурных подтёков, мимо полотенец распустившихся на дымчатом кирпиче, кровоточили, как через толстый слой бинтов. Эти сантиметры, которые нужно было перешагнуть до окончания всего, обещали быть ничем, кроме медленного разрушения. На юго-востоке заблудшее по осени зеленоватое солнце детонировало над больницей. Сердечная недостаточность. Рука её упала верёвочным штативом на рёбра, погладила аномалии, кровь под мышцами и остатки электролита, на самом деле просто проезжаясь вверх-вниз по свитеру.   Отстой. Я и правда умираю.   Обыденность текла, стирая границы между ступеньками, сумерками сплавляла, сращивала друг с другом все стены. В конце недели Ева, как неявная поклонница индустрии фаст-фуда, пережив «атаку пересдач, атаку внеучебных мероприятий, атаку титанов, клиническую смерть и три проверочных», затащила её отмечать долгожданный зачёт по радиоастрономии в Макдональдс, и, когда они уже подходили к машине и она безостановочно рассказывала что-то про отлов акул за городом, к ним ещё присоединился Миша. Факт его почти постоянного присутствия рядом одновременно отяжелял что-то внутри и приводил Уэйн в восторг, она не могла не ненавидеть его бликующие серебром огромные кофты и худи, всегда на пару размеров больше, в которых Миша прятал тощие запястья и с частичной помощью которых взаимодействовал с окружающей средой. Сегодняшняя толстовка выводила ореол сияния-нимба разлапистых крыльев бабочки на животе и говорила, стягивая горло: ничего не найдено. Миша пялился в счётчик скорости, Ева в вязанной шапке-лягушке счастливо перекрикивала Селин Дион сквозь радиостанцию и без умолку вещала что-то про выбрасывающихся на берега Арнем-Ленд китов-касаток-черепах, попеременно опуская и поднимая стёкла, заполняла салон ароматом сбирающегося окладного ливня, предчувствием первого снега, пряным запахом цитруса и лимонно-стерильным оттенком чужих американских полей. В крошечной чаше помещения поверх бледного летаргического кафеля пахло обжигающей слизистую эссенцией карамельного латте с двойным сахаром и мазью горчичного соуса, и места оказалось так мало, что пришлось сесть, упираясь друг в друга коленями. По радио играл новый сингл Birdy. Уэйн вглядывалась в огненное «keep clear» у аварийных дверей, пока Ева забирала заказ на подносе. С блестяшками линз-полароидов она бормотала и бормотала про «Монополию», в которую играла с братьями Лилит в прошлую субботу после теста по ядерной физике, потом, перестав кому-то быстро печатать в телефоне — у Уэйн в висках заштормило, когда она попыталась уследить за её пальцами, — матовыми зрачками уставилась в развороченные бумажные пакеты на подносе. Липкая тишина подёрнутого сахаром в лимонаде воздуха окружила их, только она бессильно коснулась лакировки пальцами. В тёмных прядях, как плющ, запутался ослепительный потолочный свет, узорчатый и облезлый. Меж её бровей пролегла глубокая складка. Она тогда сказала нечто вроде: «я подумываю о переходе на растительную пищу» под неясные звуки плохой музыки где-то за кассовым аппаратом. Бисерные вышивки и пёстрые кисточки мулине переливались на её жилетке. «Мне начинает противеть употребление продуктов, полученных из намеренной и жестокой эксплуатации животных и всё такое». В пластиковом стакане у неё плескался лёд, — полый настолько же, насколько льдины Северного Ледовитого, и такой же закоченелый, каким будет Анкоридж в эту зиму, когда Уэйн в последний раз посмотрит на небо. В тот момент, когда она перпендикулярно постеру с острыми куриными крылышками возле входа сидела с воображаемой прорезью в сердце от миража конечной городской зимы, она понимала, что так или иначе всё в этом мире теперь сводилось для неё к концепции смерти. Просто так много, так много ещё предстояло спланировать, куда-то деть свои вещи, организовать свои похороны, присмотреть своему скелету область на кладбище или своему праху место в колумбарии, чтобы на уровне сестринских глаз с высоты каблуков её тех самых любимых чёрных туфель, собрать часть документов на наследство, чтобы облегчить ей процесс — какой-то процесс — хотя бы что-то. Уэйн часами вручную собирала этот план, как неумелый картограф, по равноденствиям синяков на конечностях, по рисунку рёбер в сжатии, по ломаным из данных ЭКГ. — Кстати, Миша, — вдруг начала Ева, наклонив голову, и из-за темечка выглянула длинная, бархатистая лампа. — Как дела у Люси с поступлением? Просто я, кажется, потеряла её контакты. — Всё круто, — Миша старался улыбаться. — Она пропустила срок подачи документов на этот семестр, но попробует зимой, правда, уже с потерей года. Что насчёт меня, спросите вы? Ну, я чувствую себя как те утки, которые не могут улететь на юг, но это в целом не проблема. Тут рукой подать до Рождества, а потом будет легче. Она не хочет сейчас ни с кем общаться, но её можно понять. Разве здорово жить, — и, отхлебнув — обжёг нёбо, виду не подал, — ожиданием? Еве ответ не понравился — ещё на середине после «не проблема»; это стало видно по сведённым в кляксы усеянного овсянницей света бровям, хотя взгляд оставался по-прежнему мёрзлым, руки продолжили бродить по столу, переставлять стаканчики с пакетами. — Что ты выдумываешь? До Рождества ещё долго! — строго, как-то по-ребячьи возразила она с новым выдохом, и в этом «долго», словно в несмазанных петлях, тянулось так много, что Уэйн затопило чужою обидой напополам с собственным отчаянием. — Ну и что с того, что она пропустила сроки? И что она будет учиться в другом месте? Не на другой же континент переезжает. В наше время люди и в таких ситуациях находят способы общаться! Я говорю это как человек, который видится со своей сестрёнкой только по фейстайму. Знаешь, моё мнение такое: если бы она действительно хотела, она бы… — Успокойся, — Миша перехватил её трясущуюся над пластмассой руку за самое запястье. — Почему ты… так злишься? Всё нормально. Давай просто посмотрим правде в глаза. На мгновение, но только на него, они замерли, поглотивший окружность мягкий свет заставил всё внутри головы Уэйн конвульсивно колотиться, и мысли от него разбегались по краям, — а потом Ева вырвала свою ладонь. — А я смотрю правде в глаза, Морозов! Вы и так все ведёте себя странно в последнее время. Что будет с нами? Со стаей? — Ты так расстроена? — неловко, непривычно робким голосом. — Это просто жизнь. Люди встречаются, расстаются, влюбляются, расходятся, сходятся. Так бывает. Уэйн вдохнула, задержав купирование углекислого газа, чтобы взглянуть на него в момент, когда он произносил эти слова. Не говоря о Еве, но она точно была расстроена. Смотрела в часовой механизм под лампочками, замерший в ожидании перезапуска, кусала трещину на губе, вляпалась в инертность папье-маше микроскопической улыбки. Нужно будет выбрать стихотворение, которое зачитают на прощании. Расписать, где хранятся документы, чтобы сестра не перерывала зря шкафчики и полки. Куда она кинула свидетельство о рождении? Придётся поискать по возвращении. Болезнь иссушит и исковеркает кожу — закупаться увлажняющими сыворотками, от которых пахнет водорослями и мыльнянкой, наверное, бесполезно, на ладонях появятся провалы мозолей, и ей снова станет шесть, и сестра будет придерживать её за неоформившуюся талию, чтобы помочь подняться по лестнице. Её нужно будет одеть в свадебное платье, белое, как пушистый снег, и безвинно-нежное, чтобы нравилось Мише. И пусть приносят голубые гортензии — это из какого-то фильма или само в голову пришло? Площадка с песочницей останется пустовать? Наверное, да. Выгоревшие дворы западнее затоскуют, не успев обвеситься кудрями, злые и оставленные, может, запустят гипервентиляцию к следующей осени… — Вы обе расстроены, — заключил Миша, но аппарат запиликал, приглушив его голос.   Капитуляция.   На обратной дороге засыпало зеленоватыми стрелами дождя, как разведённой молочным туманом гуашью сухою сыростью залило обугленные провода по кайме телебашен. Ливень всполоснул асфальтовые раны, спугнул тинейджеров, влился в скалистые вены, перепутался с застоявшейся кровью. Расчистился. Уэйн видела, как Ева на переднем около неё пролистывала ленту Инстаграма, — в слепящих градинках на неё смотрели застывшие пастелью пикселей лики незнакомцев, запутанные и странноцветные. Ева была классной: кидала несмешные религиозные анекдоты в общие чаты, таскала с собой таблетки от головной боли и запасную электронную сигарету, которая время от времени пугала всех своей вибрацией из кармана, рассказывала про геологические исследования своего отца, слушала все релизы Холли Хамберстоун, которые ей кидал Миша («да, пожалуй, она заставляет большую комнату ощущаться чем-то интимным»), вела аккаунты самой популярной девушки города, даже не являясь ею, — но в душе она оставалась скромным ребёнком, которого Уэйн встретила в зазеркальях спортцентра: росла, почему-то, не меняясь.  «Я недавно задумалась о том, что такое эта ваша судьба», — сказала она с неподдельной простотой, так спокойно, Уэйн почти завидовала, мимолётно раздобрившись на улыбку шире всех прежних — её тут же смыло до привычной, ни капли ангельского, ни капли дьявольского тоже. Блёклая пелена рассеивающегося ливня облепила лобовое стекло, её со спины сверканием. На некоторое время уши заложило молчанием и мерным шорохом шин по сизости трассы, и это отвлекало от раскалывающей черепушку мигрени. — Не знаю, как точнее объяснить, — начала Ева чуть мрачно после паузы. — Помните, однажды на физике лектор, между прочим, последователь идей Дойча, сказал, что время материально и имеет вид, типа, трёхмерного снимка Вселенной? Следовательно, можно предположить, что придя к конечной точке осознания своего существования, то бишь смерти, наше сознание обнуляется, скажем так, и отматывается назад по уже прописанному сценарию, таким образом повторяя цикл жизни заново. Дежавю. Но самое главное. Иными словами. Смерти нет. Ни смерти, ни чего-то вроде судьбы в узком понимании этого явления. Есть только бесконечность, состоящая из одного и того же. Думаю, это и можно назвать своего рода судьбой. Как вы считаете? Мерещилось, в ту секунду в и без того насыщенном влагою воздухе что-то разорвалось и пролилось, хотя Ева теперь выглядела однообразно-одинаковой для пространства, не поменялась толком ни её размеренная интонация, ни взгляд, который над россыпью веснушек так и оставался задумчивым и под кособокою тенью голубовато-пшеничной от капельного света чёлки — непонятным. В зеркале заднего вида, в атласном полусумраке мерцали, как перегоревшие пульсары, рубиновыми линзами подогретые, намокшие райки-дыры у Миши в глазах: если бы Уэйн не знала достаточно хорошо, могла бы предположить, что видела в них — вскипячённый — страх. Было свежо и морозно, облака с овчинку. Они уже подъезжали к общежитию, она надавила на педаль тормоза, — от резкого замедления Мишу чуть бросило вперёд, и, оглянувшись, он как будто бы с облегчением заулыбался. — А знаешь, это интересная тема, — тон был мягким и почти бессмысленным, и Уэйн мечтала, чтобы взгляд у него хоть однажды оказался таким же заместо сольфериново-полярных сугробов в глазницах с песчаной отмели. — Надо будет обязательно собраться ещё раз, попить колы и поболтать о чём-нибудь типа тригонометрии или тер­мо­ди­на­мического па­ра­докса. Как только она остановила автомобиль, Миша, окатив её в отражении разрядами оскала, наскоро попрощался и выскочил прямо под дождь — оставил их с Евой вдвоём сидеть в накатившей зыбкой тишине, прерываемой лишь стуком щёток стеклоочистителя перед лицами. Едва-едва перезванивались то ли бряцанья брызг по парапету, формируя песню, то ли далёкие-близкие октябрьские звёзды. — О, — мимоходом заметила Ева, — там моя соседка. Тоже только возвращается. И без зонтика. — Надо же, — Уэйн не удивилась. — Как тесен мир. — Это точно. — Ага. Снова посидели в молчании. Ева пропустила распушённую чёлку сквозь пальцы, оголила просыпь не менее непропорциональных родинок под клоками, и, на мгновение покосившись куда-то в область чужих локтей, она прошептала: — Спасибо. Уэйн кивнула, выдавила улыбку-рокировку, не в силах противостоять напору чужой яркости, но Ева вдобавок поспешила уточнить: — За то, что вообще мучаешься со всем этим и всеми нами, безрассудниками, — и как-то сразу схватилась за ручку двери. — Ну, я помчала. — Ева. Через успевшую приоткрыться дверь их ударило океанически-городской свежестью. — Да? — Ты не заметила, что Миша… Он в последнее время… м-м, очень… — Очень в экзистенциальном кризисе первой четверти жизни? — Я хотела сказать «подавленный», но это тоже подойдёт, хотя, справедливости ради, ему ещё нет двадцати пяти. — Да. В смысле, заметила. По-моему, с наступлением осени его хандра только увеличивается, так сказать, в габаритах. Он свою четверть жизни проживает ежегодно.   А скоро ещё и Дельгадо приедет, ты слышала? Не знаю, должна ли я быть рада или насторожена… Не представляю, что будет, — только и бросила она вслед, размяв руки, брызнув бликами синевы и теплотою — и, позволив хрусталю вод украсть смех, засмеялась. — Надеюсь, катаклизмов и катастроф не случится и на нас не сойдёт лавина с Маунт Болди. До встречи! Хлопнула дверь. Заражённые юностью, все исчезли забелевшими в сумраке фигурами, по шороху за гранитом угадывался ровный, полный ход грузовиков. Болезнь потихоньку стартовала, начав высасывать из тела силы. Зажигалка с котёнком. Брошенные про запас пакетики улуна и скверной матчи. Тёмная проволока в глазах и зрачки затапливают радужку. Невероятно. Просто невероятно. Как быстро бы она не пыталась бежать, она никогда не сможет стать быстрее времени — бесконечной физиопроцедуры, которая сломает окончательно, а у неё останутся только квазизвёздные радиосточники глаз, чтобы плакать под мерцающей лентой Млечного Пути. И она дала внеочередное внутреннее обещание самой себе купить чёртов билет до Хомер-Спит и уехать из дурацкого соцветия гнёзд столбов и светофоров, кривых, вьющихся автострад, уходящих к горизонту вверх, силуэтов горной цепи, высоток и рекламы к серо-зеленистым берегам и тихим волнам. И она подумала: а что дальше? И она царапнула ногтём защитное стекло телефона, когда с третьей попытки удалось пройти орбиту блокировки, открыла заметки — напечатала: «список приглашённых на похороны». С полдесятка секунд подумала, затем решила:  1. Сестра. И вдруг застыла, не зная, кого вписать дальше. Ребята? Они наверняка будут так злы на неё из-за всех этих месяцев умалчивания, театральной постановки во «всё ок», что на прощение и принятие потребуется немало времени — больше, чем остаётся ей рядом с ними, если, конечно, она для них значит хоть что-то. Ева, Люси, Льюис, Лилит, даже Тео… лучшим вариантом будет попрощаться с каждым из них по отдельности. Однокурсники? Они не настолько близки. Старшие из спортцентра? Тоже, наверное. Родственники из Вермонта и Аризоны, присылающие им открытки на Пасху? Тем более. Бывшие одноклассники? С трудом можно вспомнить хоть одно имя. Миша? Сколько лет — пять, шесть? — она жила с этим подавленным чувством к человеку, который никогда ей не достанется? Может, оно и проделало дыру в её сердце? Заметка осталась недописанной, дождь с безразмерного неба таинственно смолк. В груди разворачивали жёсткие стебли сведённые пружины — с три тысячи разом.  — Я хочу стать кем-то большим, чем человек! Её худшее и одновременно с тем самое приятное воспоминание из средней школы навсегда осталось на трибунах просиневшего стадиона, в окружение шелестящих, отдающих космическим переливом папоротников, где в глубокую гладь ржавчины-ночи Хэллоуина они с Мишей отсылали послания инопланетянам с Веги и Альтаира, — тогда лицо его казалось живым, но очень бледным, почти что фланель нежной облицовки кожи, с искалеченными осветлением кончиками чёлки. Была осень, гудящая сверчками полночь обвалилась на город, как покрывало, вымоченное в микстуре, и насмотревшийся научной фантастики и аниме Миша заставил её чертить это дурацкое граффити — нечто сродни шифру Наска. И ревела, сотрясая все до единой палубы расплавленных в когтях Солнца космических кораблей, труба с отоплением и бурлил в снежных хлопьях винт, и от космологических терминов у Уэйн голова шла кругом: она была далека от этого, как и от всей жизни, в которую Миша её окунул позже, вылепив в ту, кем она являлась сейчас. В своей перевёрнутой душе с протекающими краниками он, наверное, и спустя шесть лет их переплетённых жизней оставался немножечко таким вот с ума сошедшим ребёнком, не перестающим смотреть на рельефные карты, тянущим за собою шлейф грозы и душистых лекарств, конструирующим из себя тот далёкий берег, где галька отступью таяла под напором волн, никогда не становясь достаточно устойчивой для того, чтобы Уэйн смогла найти точку опоры. Она не ждала, что Миша подставит руки и поможет ей не упасть. Никто из них никогда этого не делал.  

 ✶

  «Скоро приедет Тео». «Ага, я слышал. А он вроде на эстрадное поступил?» «Говорят, ещё набил татуировки на висках. Что, как у кого?.. как у Пресли Гербера?..» «Ой, да Тартар его знает. Лично для меня он умер». «Тео Шрёдингера? Звучит как тост. Надо будет устроить ему…» «Опять тусовку? Пощадите, мальчики, в сентябре три дня рождения отмечали. Я ещё не отошла». Миша лежал, пригвождённый к своей омертвелой общажной кушетке, перегоняя в мыслях эту новость, это имя, этот облик, залёгший в трёх заострённых звуках-ударах, слишком не привычное на язык афалиновое, слишком летнее слово, разлинованная аватарка в Снэпчате, — и бесконечно думал о том, как ему относиться к обещающей стать неизбежной встрече со своим прошлым. Как правило, новости доползали до него в последнюю очередь, не раздаривая единиц времени на осознание. Пока соседа не было в комнате, он мог позволить себе заполнить потолочные перекрытия валами клубничного дыма. Сигареты были сладкие и крепкие, от них одежда и волосы пахли костром почти головокружительно, — у Тео они так пахли, когда четыре года назад вдвоём возвращались из бара на закутке Мидтауна, пьяно-потерянно хватаясь друг за друга, запястья, шеи, локти; после экстази-дождя кипарисовой сыпи было влажно, плато ночного Спенарда задыхалось в вымытой духоте августовской ночи, огни иллюминации засвечивали плошки звёзд. Дружба всегда была странной, если одной из сторон выступал Миша. В его голове было больше мусора, чем он предполагал. Спустя годы от воспоминания сердце ещё буйно конвульсировало, брызжало кровью до самых пальцев, отыскивалось жгутом где-то в гортанной области. Рубашка с футуристичным зигзаговым принтом тай-дай и распятый Христос на цепочке, в таких прекрасных мальчиков легко влюбляться, намного сложнее потом не привязаться. Неделю после среди падения берёз и на высоком обломке-обрывке холма Тео сжал его кисть — ядерно-кирпичное небо — и сказал, что им обоим срочно надо бежать из этого холодного, изолированного штата, и Миша уставился на его поглощённое сумрачной полумглою лицо, — Миша молчал. Смотрел на его шею, пыльные помятые купюры, торчавшие из сумки, в изгибе виднелась, как трупное пятно, из-под ткани пуловера татуировка: «бог устал нас любить». Казалось, он снова оказался на впитавшей алкогольный спирт четвёртой авеню, лёжа в сигаретной каморке общежития спустя недели после последней сессии психотерапии, и он больше не знал, куда деть себя от предстоящей неизбежности встречи — только от одного взгляда на бесконечный горизонт обоев у него голова заходила кругом. Бежать было некуда. А Люси… Когда Люси перевелась, наэлектризованность между ними заметно уселась всполохами: в соответствии с реалиями рафинированно-сладких подростковых фильмов они, редко дотягивающие ментально до своих двадцати плюс, драли глотки в караоке, много целовались, отказывались от здоровой пищи и вдвоём смотрели бессюжетные видео со «взрослых» сайтов. Когда те кончались, Люси тащила его в ванную, мыла гематомную шею, гладила за послушание (тихое, кошачье) и целовала, забивая в угол, на усыпанной порошком стиральной машинке. С укороченных волос капало, и пока она жмурилась, из ресниц получалась заводь для подбитой собаки. Он думал, что здесь давно стоило начать обживаться, давно стоило спросить — и почти сожалел, что слова застревали глубоко в глотке, амиантовый шампунь валился на голову, по руке, от предплечья — к пальцам, растекалась плазма. И вот, за один месяц Люси бросила танцы, сменила место учёбы, вышла из всех чатов, а ему казалось, что вместе с этим она сменила ещё и личность, и мысли, и огрубевший голос, и превратившийся в оголённые колючки взгляд, в котором Мише невозможно было отыскать отражения. Почему-то именно самые короткие, быстрые и яркие периоды ранней юности посадили внутри него ростки-зачатки протягивающей к другим людям руки личности чрезмерно болезненно, словно вся почва внутренностей его была по зёрнышку изодрана нескончаемым ожиданием. «В какой момент начали возникать подобные мысли?» — «Я не могу сказать точно». — «Самое раннее, что вы помните». — «Мне было тринадцать, когда я попытался сбежать из дома. Мне казалось, что если я пропаду, то отец будет очень зол».   К концу октября всей студией готовили большую Хэллоуин-пати для студентов, поэтому по пути к остановке липкий тонизирующий пот после каждой тренировки давал бодрое притупление реальности. В пёстром толстощёком зале арены с надрывами священно горел свет, столпы сияния с динамиков щекотали Мише роговицы, будто с упоением их поедали, теплоту сквозняка хотелось размазать по завалившимся скулам и не упустить. огоньки, застеклённые бескрайне Они все начали танцевать из-за Тео, некуда было деться, некуда бежать. Под выменем потолочных скважин Уэйн выглядела высокой и худощавой — такая же солнечная полуулыбка, как у всех, от которой разрез глаз поднимался выше и растягивался в смешливых истончившихся скулах, и тоскливые, ментолово-узкие от прищура радужки. Он молчал, пока они шли до автобуса, и тихо предвкушал тяжесть в животе, приятное опустошение. Звонок семье Евы в Берн по фейстайму, там — европейское побережье. Доставку стрит-фуда сегодняшним вечером. Или скелет «домашней» еды, приготовленной родителями Джеймс в качестве поощрения за упорную работу. Уже подкатывал к горизонту-паргелию мягкий шлейф рассеявшегося синестекольного неба, опалял, как транспарантом инея, кроны веймутовых сосен в тех местах, где палитра увядающей природы ещё не успела тронуть девственно салатовую окраску, оставив после себя одинокие бумажные пакеты домов лежать врассыпную: подарочные обёртки и ломкость стен, завязанных штукатуркою, как бантом. Они плелись по дороге, измазанной зарёю и шелухой прохлады, по равнинной линейке, как годы назад со средней школы через весь Рабит-Крик. «Но вас не остановила эта мысль?» — «Нет, мне нравилось думать об этом. О чужих страданиях всегда приятно думать, если ненавидишь себя. Имеет ли это смысл?» — Ты хоть моргай. Всё нормально? — ровно и вкрадчиво спросила — ухмыльнулась и спросила — Уэйн, бросив звуки куда-то в витрины парикмахерских, и вопрос стукнулся о светящееся, позолоченное стекло. — Это и есть тот самый экзистенциальный кризис первой четверти жизни? Он посмотрел на вязаный пейзаж с овечками, пасущимися внизу её разносоставной кофты. — Всё в порядке, — улыбнулся, пытаясь вспомнить, как правильно дышать.  За обрывком озера тротуар перерезало кирпичное здание школы, фасад с геральдическими лилиями, переполненный взвизгиваниями, свистом и гудением, и, померкнув под серостью уходящих туч, обдало тёплым паром. Уэйн улыбнулась слишком грустно, отчего в пробеле лицо её стало похоже на театральный грим, но в этой улыбке не было ни рудимента той отредактированной гримасы с идеальным изгибом губ, которую она часами репетировала у зеркала внутри шкафа его старой комнаты в общежитии перед первым публичным номером (Мише часто снились те общажно-коридорные выходные в кошмарных снах), кивнула: — Это здорово, но я знаю, что ты лжёшь. Рассеиваясь, потянулись, вслед за жилым кварталом, стены парков и скверов, нежно-мышиной сиренью — полчища акации в зеленистых сводах, и кончились руиной сгоревшего жилого комплекса с розовато-жёлтой каймою. И бежево-пепельный очерк школы стал уменьшаться и таять.  — Могу я задать вопрос? Миша стянул плечи как можно туже, но согласно хмыкнул. Уэйн странно на него глянула, будто сжалилась, увидев разбитость на дне зрачков, и спросила:  — Если бы можно было забрать на себя всю боль человечества, ты бы это сделал? Игра в странные вопросы была общим развлечением стаи. За её пределами хотелось постоять в тепловой близости ещё немного, пару мгновений, ещё совсем чуть-чуть, проникнуться ею, впитать в глиттер на веках, блестящий изнанкой лимфоузлов, потому что он знал, что ещё один миллисекундный ров, и на каждый заострённый взгляд, устремлённый в огнистый склон, у Уэйн найдётся стальная перекладина.  — А… ты? — Думаю, да, — она будто хотела сказать что-нибудь ещё, но Миша так шипуче на неё посмотрел, что голос задребезжал и расплавился. Побледневшая, она ускорила шаг до парапета. Без того с трудом натянутая улыбка утешения у Миши мгновенно сползла с лица, сменилась сначала растерянностью, потом непониманием, затем торгом — перешла через все стадии и засветилась испугом в предчувствии опасности, и он точно в невесомости замер посреди дороги. Мэрилин Монро писала, что часто искала своё отражение в зеркалах и в глазах смотрящих на неё мужчин, чтобы ей было понятно, кто она такая. Миша засматривался на витрины и окна. Даже на селфи на фоне ангельских облаков и спин радиомачт он был каким-то другим — смотрел сверху вниз и казался огромным аттрактором, но аура, излучаемая с поверхности, чудилась ничтожно-тонкой. Где-то там, сверху над белым натяжным зубодробительным, непромышленным небом молока, над морем многоэтажных заборов — сероватой лазурью — разливалось подсофитовыми аккреционными дисками северное сияние; и густота, широта давили на диафрагму. Белые заборы, белые балконы. В чьих-то зрачках отражение чьей-то камеры. Такое яркое небо — давно оно такое? — как давно он смотрел на это небо с улыбкой? — как давно он на него не смотрел? — как давно это было? — это было? Или ему приснилось? — Уэйн. Она сделала ещё шаг к ступеням автобуса и оглянулась через плечо; иногда она так оборачивалась, когда они шли по длинной и клыкасто-ровной, словно дощечка палисадника, улице Бивер Плейс, и сталкивались взглядами, — они улыбались друг другу. В те невыносимо холодные дни он часто оставался ночевать на чём-то, что не было его постелью, прятался меж студийных проводов от вечерних уборщиков, потому что на поездку до дома, невыносимые расспросы отца и паралич на собственной расшатанной кушетке не хватало ни денег, ни времени, ни физических, ни психических сил; как ясно он помнил это. — Что? Глядя в никуда, мимо чужих глаз, мимо собственного отражения в пустошь траурного лонгслива, Миша чувствовал, что на губах его ещё оставалась тень затянувшейся успокаивающей улыбки.    — Ты знаешь, какая звезда самая яркая во Вселенной?