iii. ты на вкус как четвёртое июля

время сравнимо с дикой фантастической тишиной звёзд.

энн карсон   На кухне она наблюдала за сестрой, натирающей кружку скрипучей губкой: водолазка с забористостью невыносимого воротника, словно бы специально напяленная для того, чтобы невозможно было разглядеть эллипсоид света-кожи тона рыбьей чешуи под нею. Она подложила под голову ладони, вспомнила ливневые стрелы и Еву. Спросила: ты веришь в судьбу? Проехала мимо по квартальной улочке машина скорой помощи очередного, одноликого платного медцентра с размашистым грифом поперёк покрытия — красно-синее пятно по краю стенного рубежа вспыхнуло и угасло на её одежде сквозь окошко, завизжала и умолкла сирена. — Ну и вопросы с утра пораньше, солнце, — выдохнула сестра, застревая, как обычно, в розеточной пропасти угла. Сосредоточенная, не как раньше, когда следила за каждый движением ноги, чтобы не задеть Сильвию. — В судьбу… Смотря что ты под этим подразумеваешь. Сильвия всё чаще дремала на полках в шкафах, скучая по хозяйке, про неё говорили — стареет, больше спит, реже умывается, и тогда, словно назло, она начинала потягиваться и выпускать когти. Уэйн гладила её вдоль отощавшего горба, за лилейными больными ушами, добывая кипы посеревших пушинок. Мама ушла, а отца в этом доме давно не было, зато была Сильвия, исколотая паразитами, полуослепшая. Отца не было, такие как он в первые дни войны в чужих странах пропадали в автоматных очередях, а змиев, занимавших их оболочки, Уэйн увидела ещё в детстве. Звонкий пар крутил сестре кончики чёлки, вода стукнула о плиту — кран заткнулся, но звуки слиплись с шумом, накатившим в уши. — Знаешь, выражение такое есть, — сказала сестра, обращаясь, скорее, больше к самой себе и лепеча нерасчленёнными предложениями под нос, — мол, бог помогает тем, кто помогает себе сам. Я, конечно, особо не верю во всё это. Но если что-то и предопределено в нашей жизни, как ты говоришь… судьбой?.. наверное, у нас всё-таки есть шанс построить остальное своими руками, а? — она вздохнула и, видимо, задумавшись, упустила момент, в который скала творожной горки обогнула наливной чашечный край. — Понятно, что каждый живёт как может и как считает правильным. Но бывают же случаи, когда понимаешь, что всё неслучайно! Уэйн оскалилась, преодолевая звон меж висков, слушая, как последними аккордами зёрнышки творога стукаются о эмаль раковины, впаивая это в мозговые скопления кадрами, и не двигалась с места. — Ты, наверное, веришь в жизнь после смерти? — Ты начинаешь меня пугать, — опомнилась сестра и цокнула на собственную невнимательность, потянувшись за тряпкой. — То про судьбу, то про смерть. Кошмар приснился? Уэйн замерла, взглянула ей в затылок — будто бы пыталась прожечь; но стоически молчала, подавляя больше похожий на старт истерики смешок ещё глубоко под рёбрами, не разрешая ему зародиться. — Веришь? — спросила она настойчивее. Сестра обернулась, выдержала долю секунды зрительного контакта — и неловко подтянула губы, так нещадно, что у самой свело щёки: — Я слышала, мол, учёные говорят, что люди сделаны из звёздной пыли. Выходит, после смерти мы возвращаемся туда, откуда пришли. Это считается за жизнь после смерти? — Возвращаемся на звёзды? — Уэйн сглотнула. Она, не переставая тяжело улыбаться, выудила метлу, от которой понесло паутинными залежами, обогнула стол, подобрала миску — снова они оказались по две баррикады паркетного раскола и на разных фронтах кухни. Пару сверхновых назад Уэйн обещала ей и маме позвать друзей, чтобы сделать здесь свежий ремонт, превратив дом в подобие особняка Джея Гетсби, снять паутины, выкрасить стены в «миндальное искушение», украсить их по направлению ступеней картинами художников школы «мусорных вёдер», выкупить натяжные потолки в белой отделке, повесить шторы, принтованные Блэк Уотч; хотя никто из них не переставал шутить, что было бы гораздо проще всё здесь сжечь до основания и задекорировать заново. У половины еды в холодильнике перманентно истекал срок годности, морозилка не работала месяцев восемь, но было проще делать вид, что всё под контролем, к тому же в стеллажах всё ещё оставались любимый мамин малиновый чай в крафтовом пакете, консервы с говядиной и тунцом, с десяток кульков риса и бесконечный запас лапши быстрого приготовления — вытянуть бессмыслицу остаточного полугодия вполне возможно. А дальше она, возможно, окажется на звезде. — Мы созданы из звёзд и все однажды ими станем, так или иначе. Наша планета тоже состоит из звёздной пыли, и всё-всё вокруг нас, Уэйн. Я думала, уж ты лучше знаешь. Из праха созданы — в прах возвратимся. — Вот как. Задержалась пауза. Сестра собрала зыбью бисера просыпанные комочки творога. Сквозь плиты массивных облаков пробивалось побледневшее, голубоватое небо, — казалось, будто вот-вот всё рухнет, развалится; будто сейчас эта глицериновая синева прольётся вниз и затопит город, как гуашь водяное пятно, и всё замёрзнет в осенних буднях, в разрыве-надрыве — язве, замёрзнет и… — Так почему ты спросила об этом? Ничего не происходило. — А, ну… — и её переклинило: звёздная пыль. Космос. Вега и Альтаир. Сердечная недостаточность. А ты будешь грустить, если?.. Тёмный взгляд из-под ресниц — красные огоньки-лазеры под солнцем — в них дома и дороги, звёздочки в колпаках метеоратушей, трава, башенный кран, бешеные псы с побережья, винтовая лестница больницы, спирт, берег бумаг и неисчерпаемое, рекурсивное небо несколько раз. — У меня появилась идея для дипломной работы. Она очень сырая, поэтому дай мне примерно полгода, сис, и я всё тебе расскажу. Точнее, ты сама всё увидишь. — Только полгода? — Ага, — пришлось делать вид, что интонация не проколола ложь шприцем. — Тогда всё увидишь, хорошо? Она отложила с нетронутым завтраком вилку (ещё и удивилась себе: руки-то дрожали, всё-таки) и натянула жилисто-уверенную, по-глупому бесстрашную, почти ритуальную фикцию улыбки: на секунду показалось, что сестра угадала в этой кривоватой дуге фальш. Тошнота не позволяла даже притронуться к пище. Последними зайчиками барабанило по форточке — после сентябрьской жары деревья вокруг Джеймса Кука в Резолюшн-парке выцветут и задохнутся скелетиками листвы, тревожно опустеют кварталы, закудрявятся спиральками худенькие прядки зелени неотцветшей на височных долях гидроаэропорта. Уэйн не знала, что ей хотелось, чтобы сказала сестра, если бы узнала. Предполагать не получалось. Она ушла — убежала, — на работу к ласковым тилландсиям-грифонам, оставив Уэйн одну в доме. Скоро ей предстояло отправиться в очередную командировку ближе к смуглым побережьям Орегона, но ни разум, ни тело по-прежнему не щадили себя ежедневными заработками, она не возвращалась домой сутками, чтобы покрыть все счета и оплатить летний курс лечения «любимой младшей сестрёнки», и Уэйн на минуту задумалась о том, на какую из шести прошлых подработок ей лучше вернуться. Скребущие небеса плиты крыш, смутные предвкушения вертолётных площадок на макушках, уходящих в космос, целующие самоубийц в макушки, не встречая сопротивления меж стеклопакетов, глядели прямо в прорези комнат. После её исчезновения дом опустеет сильнее. «Люди встречаются, расстаются, влюбляются, расходятся, сходятся. Так бывает». Вот и подошёл конец этой жизни, конец учёбы с утра до ночи, интегралов, векторов, тензоров, научных конференций, звёзд. Бросить астрономию. Бросить танцы. Никуда не выходить и никому не причинять боли. Может, придётся уехать. Пропасть где-нибудь в треугольнике Аляски. Умереть от любой из инфернальных вещей, что перечислял доктор, в бесконечности страха и желания. Испариться, никому ничего не сказав. Ведь так это принято в их семье? Уэйн накинула джинсовку, поглядела прямо в потолок — подумала: когда же уже обвалится, но ничего не происходило. Выбежала в душь улицы, в пасть серебрящегося форда; чехол переднего сидения провис под пачкою сигарет, салон от неё же моментально пропитался сладкой ягодой, — кожаный руль, с трудом повернувшись под градусом, скрипнул, когда Уэйн уронила на него ослабевшие руки.   Только полгода. Вот и всё, что у неё осталось на самом деле.   Стерильное, минерально-голубоватое в своей очищенности и будто бы хрустящее солнце — как на холсте со слепцом встающее каждый день в разные стороны, — точно через хмарь, едва-едва пробивалось на восточном своде, по кусочкам мозаики втекало в город. Уход из коллектива всегда воспринимался остальными болезненно и с негативом: она видела, как ястребино заострились зрачки ребят в студии, когда Люси приходила отдать ключи от шкафчика. Но она чувствовала ярую необходимость сделать это, глядя худруку в глаза — чем больнее надавит сейчас, оставит позади, тем легче им всем будет после догнать собственные сознания. Наверное. Она добралась до искривлённой, перешёптывающейся залы с регистратурой промеж развешанных вдоль крашенных кирпичей карт, стараясь из последних сил держать себя в руках, взошла на приевшийся лестничный узор, на этаж ближе к репетиционной. Чем ощутимее в студии с глади одного из полотен, которыми здесь между зеркал были увешаны стены, на неё смотрел человек в большой шляпе, и потом откуда-то из угла — Ева с Мишей, — тем исправнее она понимала, что отступать назад было просто невозможно, поэтому состроила печальное лицо, разговаривая с худруком о том, что завалы на учёбе, петли дедлайнов и курсовых медленно съедали всё её время, качала головой, слабый канцелярский ветерок подхватывал волосы-ремешки её волнами и расщеплял их, толок. Зал потемнел, заглохла музыка. Что-то долго и муторно приправленными горькостью словами размазывал худрук. Ястребы на расстояние неприступного, застывшего под рёвом потолка соскребли отчуждение со своих век, тонкий аромат мускусного парфюма доносился до носа и сразу млел, снежно-пронзительный чрез драпировку до самого неба, словно горные пики Аляскинского хребта миражами по трасе Анкоридж — Фэрбенкс. Посреди чужих растянутых губ и молний-гроз конских хвостов, извилистых рук-лапищ, киношных декораций — все жили, и только Уэйн сейчас в этом зале пыталась выжить. — Ты что, уходишь, Фрост? — спросил кто-то из пустоты. — У тебя что-то случилось? — Мы всегда поможем, чем сможем. — Почему ты такая грустная? Всё в порядке? — Мы будем очень скучать. Из бронх вширь по лёгким, по глотке и всему телу ударило Большим Взрывом и затем, остаточно, осадками к мозгу, застыв за лбом, заложило уши. Она сглотнула. Выпрямилась, кивнув руководителю. Оправила рубашку. Поймала щеками радиоимпульсы неоновой полосы на распятьи: сделала шаг назад и сорвалась с места без направления. Не имело значения, куда, в первую попавшуюся дверь, ведущую сквозь запасной выход в гроздь служебных помещений, подальше от жидкой, сожалеющей, лживой человеческой массы — она знала, что никто не будет скучать, она не знала, на что обернуться, кого вспомнить, как разложить своё детство и лечебноромашковую долину памяти с журавлями и мини-революциями и не испугаться, она привыкла к исчезновениям, и она опасалась их: от папы не осталось ничего, кроме звона стекла в головном отделе, голосом мамы на прощание шуршали фантики Oreo с двенадцатого дня рождения. И акварель. И она ни разу не просила Уэйн встретить её после работы.  Ни разу не просила. Однажды Ева, любящая перетаскивать верстаткою человеческие нутра в систему знаков, сказала, что её мама похожа на вопросительный знак: противоположность её самой, сумасшедшего, неугомонного, массивного восклицания, совсем далёкая от колебаний минуса-плюса Лилит, оборванных интонаций Люси, прячущегося в запинках Льюиса, ещё не понятного Миши. Уэйн могла бы быть тире, подобная проросшей в гравии остановке дыхания.   Когда она шагнула дальше в безмолвствующий пролёт, над головою в один миг не очутилось больше ни потолка, ни сплетённых воедино бетонных ветвей — одно только дождливое звёздное небо, подёрнутые туманом края нашедших навесных туч. Она действительно собиралась исчезнуть. Всё, что осталось в обострённой реальности, сохраняло равновесие на краю и заставляло её пытаться понять перед смертью нечто самое важное, нечто предельное и объёмно-глубоко-необходимое, — важнее всего того, что её окружало, но Уэйн не знала, что именно это было. Тошнота не отступала, но на открытом воздухе стало легче, и белый статический шум за барабанными перепонками на время исчез. «Я уж думала, они опять ошиблись с прогнозом». Клин улетающих прочь иволг резво метался по воздуху. «Доставай быстрее зонтик!» — Уэйн? Чья-то холодная ладонь вдруг схватила за запястье и рывком обернула назад, под навес крыльца, заставив на половине оборвать шаг; меньше всего хотелось увидеть сейчас там Мишу, который, даже несмотря на ауру предательства подтанцовки, всё же рванул за нею прямо под дождь в одной рубашке, но это был именно он, — и стоял, дыша напряжённостью, глядя вот так: ну всё, я поймал тебя и ты больше не сможешь сбежать, не отвертишься от моего взгляда, моих прикосновений, моего запаха, моего голоса, моих вопросов, моего любопытства, всего меня.   ˙»ʚоɔwņǝжɓ ǝdоʚɓ оʚ ņǝнmиʚ ņǝmʎɯǝʚǹ ɓоu оvǝɯ ǝоw ņɐuоʞɐε ,ʎɓņʎ ʁ ɐɓɹоʞ«   — Ты с ума сошла? — прошептал Миша спустя короткий интервал молчания. — Не планируешь поделиться, в чём причина внезапного ухода прямо перед выступлением? Это может остаться только между нами, если хочешь. То, что он первый обратился к ней и вот так, в этих тихих размытых бликах пустоты, единственный последовал сюда, в желании задержать, сбежал посреди занятия только для того, чтобы выронить из утробы три погасших слога, больно и нежно кольнуло под клапаном сердца. — Просто я так решила, — на грани слышимости, искрящейся от то вспыхивающей, то топящей густоты света. Боковым зрением можно было высмотреть в заоконном просторе долгострой жилого комплекса, вычурный край там, где толстая бетонная скрижаль обрывалась косо, неровно, и распахивала пролёт. Внизу рисовался строительный котлован, возвышались со дна землисто поблёскивающие штыри. Уэйн умела лгать — она была особенно хороша во лжи тогда, шесть лет назад, когда обещала Мише, что однажды они вдвоём превратятся в сияющих звёзд на сцене Нью-Йорка: чудовищно большой срок для дороги с конечным пунктом, ничтожно маленький для принятия, как одна двенадцатая того, что ей осталось. Сейчас от вдохновлённого, зажжённого Миши с той хмурой от росы и люминофоров набережной за её спиною и затылком выжила, наверное, одна оболочка. А в голове хрупким-сердцеударным буйствовал страх, что он отпустит её руку и пропадёт, как и всё остальное, станет вишнёвой тесьмою на кронах молодых стволов, станет ветром, станет отчаянным воплем птиц. Кукольные проволоки в собственных локтях скрипели, как натёртые верёвки, более плотные, чем бинты, пластыри, плёнки для заживления. Уэйн в дрожь бросало от строк, приходящих в голову, — это были её мысли или его? — она стояла, вглядываясь Мише куда-то в область ключиц. А он, почему-то, просто молчал. И фонарь хватался белёсыми хлипкими пальцами за шнур-фитиль, придушенный и мгновенно вспыхивающий между их лицами, первый светоч подкатывающего, последнего Рождества в её жизни, растапливающий лёд осени-зимы, расползающийся ввысь, до самого рая. — Не уходи, — попросил, наконец, Миша, заломив к низу брови, и улыбка, словно туман над морем к полудню, испарилась. — Уэйн.   Они спрятались от дождя под стеклянно-прозрачным грибом-навесом автобусной остановки: Миша не захотел возвращаться на тренировку, но Уэйн была утешена хотя бы тем, что в нём нашлось благоразумие забрать свою куртку из гардероба, пускай на приказ застегнуться он и не реагировал — всё болтал без умолку про каких-то новичков в младшей группе, расчёсывался и отбрасывал камушки с подножия скамьи. В жизнь Уэйн он годами назад ворвался эскизно схоже: смерчем беспорядка и своеволия, опрокидывающим привычные вещи на позиции, в которых их потом не найти — в нём было много безыскуственности и раскованности, но ещё больше любви. Ломкий пасмурный свет выбеливал его контуры, а за пределами огораживающей решётки ровною шеренгой квадратиков-крестиков чертились вдоль по мутному маркеру трассы ярко-цыплячьи, горчичные дома, покрытые рыжеватым антенны, бессолнечные сети проспектов с остро заточенной разметкой лесов; сумасшедший микс оттенков и градация окрасок сверлили танцующую спираль Уэйн где-то в мозге. Она неосознанно сморщила нос, пропуская мимо ушей половину всего, что Миша вдруг начал рассказывать о Люси. Потом он (весь растрёпанный, черника волос впитала ярость приближающегося пеплового шторма) спросил, что, по мнению Уэйн, стоит делать, но Уэйн не нашла в себе сил ответить, и тишина повисла между ними, пока она, щипцами голоса рассекая её, не выдавила: — Я думаю, что вам надо всего лишь поговорить, — и отвернулась, вытягивая из кармана пачку «Лаки Страйк». — Честно, открыто и с глазу на глаз. Как и все нормальные люди. Миша несколько секунд дожидался возобновления зрительного контакта, косами сплетающегося с клубнично-табачным кольдкремом, стал, суетясь, застёгивать куртку. Губы его снова исказились насмешливо-весело — но только они, потому что глаза с запечатлённою доскою расписания остались неподвижны: — «Нормальные люди»… По-твоему, это относится ко мне? — вздохнув, он откинулся на влажную скамейку. — Я так не умею. Каждый раз, когда мы разговариваем с ней по душам, у меня ощущение, что она закрывается только сильнее. Уэйн сама запнулась взглядом о нагнетающую тряску рук. Не выдержала — выхватила ещё сигарету из скомканной уже упаковки — с резкостью чудом не разорвав на части — протянула Мише, помогла зажечь и села рядом, глядя туда, где за темечком его тянулась в недостижимую высь молочная высотка. — Ты принимаешь таблетки? — спросила она ненавязчиво, затягиваясь в рассеивающееся небо. Миша картинно повёл ключицей, которую так и не смог прикрыть полиэстер, и плечом от самой шеи: — Не-а. Не смотри так, мой рецепт истёк, а за новым я ещё не ходил. Вообще, я думаю, что и без них неплохо справляюсь. Синдром отмены неявный, да и атаки происходят гораздо реже по сравнению с тем, что было весной. — А снотворное? — От него тоже откажусь. Скоро. — Тогда откажись и от сигарет, — выпалила она в ответ, внутренне всё больше поражаясь тону их беседы, выхватывая взглядом тонкие пальцы — Миша недовольно и удивлённо вместе с тем убрал горящий кончик ото рта — а затем и глаза его, словно солнечного зайчика, отражённого в окуляре; клякса света намочила подводку, подогрев хрусталик и роговицу, заглотила внутренности. — Вот как ты со мной, да? Может, услуга за услугу? Я брошу все вредные привычки, если только ты вернёшься на танцы. — Серьёзно? Коктейль удивления и горечи, не поместившийся в выразительную интонацию, пришлось дополнить вздёргиванием бровей, которые Миша встретил приступом смеха и которые на мгновение попытались пересечься над переносицей. — Абсолютно, — сквозь глотки смешков проговорил он. — Я никогда не видел тебя настолько… переполненной надеждой. С тебя танцы, с меня борьба с зависимостью. С зависимостями, — и сосредоточился на том, чтобы смахнуть с кончика сигареты излишек пепла, не обжигая палец. — У меня кровообращение перезапускается только от того, что я говорю это. Будет труднее, чем домашка по астрономическому практикуму. — Типа… абсолютно серьёзно?.. — Типа абсолю-ю-ютно! — протянул голосом, похожим на тот, с каким пальцами выделывал сердечки во время праздничных тостов для чужих семейных праздников и церемоний. В теноре дождя звенел в подвесках и браслетах его снежный обсидиан. Миша очень любил этот камень, подумала Уэйн невпопад. Он иногда тоже мечтал стать невидимкой: тем, у кого отберут имя и документы, — но оставался чем-то сродни главной дорожной артерии столицы с пробками в шесть рядов. Там, откуда он родом, было много невидимых людей. А кошки-бездомыши, которых они подкармливали в юности во дворах, заснули, и птицы досыта наелись их трупами. Она не знала, откуда приходили эти бессвязные, обваленные сами в себя мысли. — Хочешь, я позвоню Люси? — А, всё в порядке, я сам позвоню, — быстро пробормотал Миша, улыбаясь, и отвернулся вновь, посмотрел на уходящее в никуда шоссе, где то меркла, то разгоралась лунная сероватая подсветка, и снова долго молчал. — Волнуешься. — Волнуюсь. Надо было собраться с мыслями. Ему всегда требовалось время для того, чтобы тщательно обдумывать всё, что он хотел передать Люси — так, будто каждое слово, вылетавшее из вкрапления рта, стоило миллиард долларов — или миллиард секунд времени. Он немного покрутил в ладони телефон, потом поднялся к станционному щитку, точно призрак, накинувший лосковый тюль на голову, потушил сигарету, отошёл к другому краю остановки, как белоснежная подводная лодка в голубом тренчкот-плаще. Затаил рокот дыхания, увидев знакомое имя над цифрами номера. Бесконечные пять гудков — вызов сняли слишком неожиданно, и он опешил. — Лю, привет… — в перекачивающем сотню эмоций за раз тоне. — Это… я… ты занята? — Привет. Да, если честно, немного занята, прости, — наконец, раздался её приглушённый по ту сторону провода голос, Миша от адреналина не смог разобрать ни одного отражённого чувства, но на всякий случай прикусил язык; тем более, Уэйн продолжала, отвернувшись к дорожной бездне, поглядывать на него исподлобья. — Занимаюсь с Амандо. Завтра важный тест. Что случилось? — Что? Н-ничего не случилось, ты о чём? Всё супер. Просто подумал… — он стал ковырять кончиком кроссовка расплывшийся, весь в следах хляби и песка, отломившийся кусок плитки. — Может… Мы могли бы встретиться вечером. Или я бы мог приехать к тебе… Провести время вместе… Поговорить… Снова молчание. Миша так сильно погрузился в трясину телефонной связи, в фанатичную надежду на положительный ответ, что перестал слышать трескучий ропот капель дождя по навесу. — Ты там, Лю? — Прости, мы, наверное, будем заниматься до ночи, — он вдруг услышал голос Люси почти у себя на плечах, всё боясь двигаться с места и просто застыв ледяной фигурой в уксусной кислоте; казалось, сейчас тот омут, который глядел на него с иллюзорного дна бассейна, разверзнется под подошвами расплавленным бетоном или картинкой светопреставления, весь измазанный почвою, поглотит их — разом, всех. — Амандо неплохо шарит в статистической физике. Да, понимаю, информация из серии «какого дьявола мне это нужно знать», но… тест очень сложный. От него зависит мнение препода обо мне, — едва прошипела она и так же шипяще бросила кому-то, видимо, Амандо, в своём пространстве бесцветное «подожди немного». — А прошлый я завалила, помнишь, рассказывала? Рассказывала?.. В лицо ударило преждевременной зимой. Миша свободной рукою потёр висок. О чём ты вообще говоришь? Я же сейчас сойду с ума! Я же сейчас захлебнусь своей грёбаной бессильной злобой! — Да, я понимаю, Лю, — вздохнул он, вспомнив их тяжёлый разговор в соцветии водянистых створок, от которого, судя по всему, глубоко внутри до сих пор не смог оправиться, — думаешь, я не знаю? Преподы везде одинаковые… Ну, тогда удачи. Ты со всем справишься, я верю в тебя. Это всё были переработанные учёбоцентризмом и чужими людьми шорохи перехоженных пальцами, знакомых предметов: ключи с брелком Бэтмена, забытый Мишей в чужом рюкзаке лак для ногтей со стразами, фитнес-батончики, презервативы, влажные салфетки, колода Таро в цветастой пачке, подаренная Лилит, в чужом голосе ощутимо сквозило тусклое и серое: — Точно ничего не случилось? — Эй, ты считаешь, я звоню тебе только когда что-то случается? Всё хорошо, говорю же. Ещё увидимся. Постараюсь сегодня поспать, — он сбросил звонок. Уэйн закуривала вторую подряд сигарету, продолжая пилить взглядом его спину, а потом он обернулся подле обрыва, не улыбаясь, посерьёзнел и зашагал обратно к скамье; стекловидный блеск дождя-отзвучия просвечивал вновь расстегнувшуюся сапфировую куртку, видимо, от навалившегося жара, и Уэйн хорошо понимала это болезненное, жадное нежелание раскрывать тайны. (Возможно, если бы её родители развелись с ужасным скандалом и битьём фарфора, а потом разъехались по разным концам планеты, разорвав её сердце на два кусочка, она тоже всё что могла делала бы только для того, чтобы никто больше никогда её не бросал). — По тебе всё видно, — выдыхая дым, она сделала шаг близко-близко к Мише, захотела обнять его или просто коснуться, но, отчего-то, сумела лишь молча наблюдать за тем, как его силуэт медленно пожирает дождливый монстр. — Она занята, не так ли? — С головою в учёбе, — хмыкнул Миша.  Выбросив окурок, она угостила пронзительно блёклую тишину улыбкой: «Тогда поехали ко мне». Миша от внезапности вскинул промокшую голову: — К тебе?.. — Ну, в общежитие ты всё равно не собирался, не так ли? Он сначала нахмурился — и Уэйн засмотрелась на эту чёрточку бровей (точно на чертеже в том месте, где быть её не должно), на неизвестностью дрожавшую ладонь с телефоном. Миша подскочил, точно через асфальт ему к макушке провели разряд тока, радужки рассыпались у него искрами: — Уэйн-а-а! Ты лучшая, ты знаешь? Знаешь? — и заключил её в объятия, которых она так ждала. Дождевые воды внизу были чёрные, белизна от скопления галактик походила на клыки. «Я бы хотел забрать всю твою боль себе», — дуновение зефира, поцелуй дождя невесомый в самый висок на поверхность, размытый-размытый — мираж под густым стационарным небом, расстояние в два шага — снова начинался ливень. Обниматься так долго было внезапно приятно и щекотливо, многослойное молчание держалось нависшей над просторною станцией тьмою. Это были его мысли или её? Откуда они приходили? Гигантский механизм этого города, эта осень пожирали её сердце, и блестящие нити звёзд, на которые Уэйн в детстве загадывала заветные желания, минуя послемрак Джуно, падали именно в Анкоридж, — летели на крыши этих зданий.     Каждый раз с приходом Миши к ней домой в безмолвный, наполненный до потолка пустотою мир излишне, но греющим светом пропитанных комнат беспорядочно, как первый октябрьский снег, вползала анархия — подобие льющейся жизни, оставляющее отметки рук, голоса, переставленных с места на место предметов повсюду в стенах, напоминающих внутренность помещения из «Ходячего замка»: он мог просто ходить туда-сюда по гостиной, то и дело тонув в охристом освещении, разглядывая посаженные на стеллажах вдоль стен фотографии — старые и потёртые, с косыми дефектами и пиксельными датами, изображения молодой девушки с двумя детьми среди декораций большого, горящего порта… а Уэйн уже чувствовала себя переполненной, словно кратер спящего вулкана. Миша с трудом признавал себя на собственных детских снимках, отпечатанных между микрорайонами Чикаго и Москвы, но в девочке с бесчисленных фоторамок мог узнать маленькую Уэйн сразу — бумажная кожа, выцветшие ресницы над кошачьи-довольным взглядом, косточки скул. Женщина рядом с ней переливалась из общей обоймы вырванным изображением, выставленная до серости картинка, — её, измотанную и отчего-то расстроенную, Миша помнил и четыре года спустя точно такой же: она то вставала, шумно перетирая ножками пол, то переходила от стола к раковине (высокие каблуки обволакивали ноги — ловко влезали на ступни и истошным эхом бряцали вдоль половиц: личное минное поле), разливала по глиняным кружкам чай, а ещё забирала тогда игривую и упрямую Сильвию к себе на колени. Он так любил бывать в этом доме хотя бы отрезками, клочками, запрятанными в антресолях, даже теперь, когда место, в котором после смерти матери жила Уэйн, кишело эфемерностью и льдами. Ему нравилось включать на их большой плазме трансляции чьих-нибудь концертов, они часами слушали мощный раскатистый вокал Адель или смотрели хореографии на композиции инди-рок-исполнителей от учеников малоизвестных школ, у Уэйн в такие моменты под кожей, понемногу затёртой несиритидом, разливалось горючее и будоражившее, вязкое, атомно-едкое, и она прикрывала лицо огромным плюшевым котобусом на всякий случай. Полгода — она напоминала себе, что без пяти месяцев вечность осталась на сигаретный дым среди холмистых звёздных долин-журавлей и на то, чтобы как можно безболезненнее выскочить из чужих жизней. Они заказали пиццу, потому что он, открыв холодильник, красноречиво заявил, что «тут мышь повесилась» и он сейчас следом откинется с голоду. Потом поставил концерт Нирваны с Лос-Анджелеса за девяносто третий год и промотал на кавер, посвящённый Риверу Фениксу, и переливы гитары витали над ними в дробной яркости домашнего вечера, пока не сменились на лавандовые голоса, чревовещающие о депрессии Беллы Хадид. Почти натощак допивая колу с привкусом крови, который становился всё отчётливее, Миша засмотрелся на отражение в черноте экрана, как только закончилось выступление, будто оно, с впитавшимися искусственными текстурами, могло помочь не захлебнуться в тепле близости и в собственном страхе. В один голос мотыльки-однодневки из баров твердили, ещё со времён старшей школы, что он, такой «по-неземному красивый», мог бы подрабатывать моделью в фотомагазине профтехники. С нимбом из неоновой палочки над макушкой, отвратительно трезвый, взвинченный; и тогда от страха и предвкушения, по-детски спаянного с ними тревожного восторга прикусывалась изнутри щека, напоминая ему голосом топящих за бодинейтральность Лилит, что тело было просто телом, лицо было просто лицом. Но Миша заглядывал всем в глаза — и видел только лицо и тело, плотно покрытые слоем мрака, и ничего больше.   В спальне Уэйн ураганами крутилось тепло, аромат кокосового воска проникал через тернии рёбер куда-то к низу живота, а со стен глядели макросхемы звёздного неба, растворялись космосом в кирпичах и брусчатке, в балконных винтах, и среди тёмной мебели реял чей-то бестелесный дух.  Листая её скетчбук (шариковые каракули, левитация чернил с блёстками на страничках, скреплённых крыжовенным мылом — фигурки роились и падали, как созвездия) с таким усердием, что каждый оборот бумаги взметал волосы, Миша добрался до разворота графичных примет — провалов, вылепленных под глазными яблоками, окружённых призраками. — Это Люси, — объяснила она раньше, чем прозвучал вопрос. Миша задумался, ещё раз оглянул рисунок, почуял переизбыток и перенапряжение. Ромашки. Много ромашек. — Такая… потерянная. Нет. Потерявшаяся. — Потерявшаяся, — пожала плечами Уэйн. — В последнее время я её совсем не чувствую, вот почему. — Я тоже, — грустно признался Миша. В извиняющем рёберный скулёж жесте листнул дальше; потому, что он вырос на Никелодеоне, насыщенные цветом картинки привлекали больше, чем наброски карандашом. Скетчбук требовал пополнения, и он начертил там тюленя в окружении созвездия Волос Вероники, расколотом надвое, штрихи обострились, словно хронические заболевания. Иногда он подходил к фотографии мамы Уэйн на столе и рассказывал ей что-то про танцы. Иногда зачитывал её лику что-нибудь из Катулла. Уэйн на автомате погладила праздношатающийся в грудной клетке орган, вросший, как опухоль. Совсем стемнело, над высотками и горными пиками вдалеке, в чернеющем комьями своде начинали туманно и остроносо сверкать льдинки звёзд, верхушки снежных цементных шапок секлись лучами синих, как водяная акварель, уличных фонарей, и где-то вдали корчилась в дёгте припадка сирена скорой. Разговоры растворились в шведском столе из чудных инсайд-шуток и выбросов мелких, мало значащих мыслей, как и бывало обычно. Он пытался высмотреть в реющих тенях-сливках отблёскивающую амальгаму чужих отросших, подёрнутых рублёным льдом волос, чувствовал белизну, чувствовал приятный запах мыла. Перед сном он лазал по аккаунту Тео в Инсте, представляя, что звонкое «о» на конце ника напоминало ёрмунганда, пожирающего самого себя, а задушенная «t» в начале походила на крест. В желудках окошечек-экранов лицо его было на декаду бледнее, заострённее, чем он помнил с их прощания, сквозь годы отфильтровано сыворотками, поскольку скобы процессора выворачивали черты, превращая его в оцифрованную повзрослевшую копию того мальчика, которого кто-то когда-то знал. Он отбросил телефон на тумбочку, поднял вихрь печатных страничек, свалил на пол учебник. Повернулся к Уэйн, тоже рассматривающей что-то с — как всегда — тусклого дисплея. Принялся перебирать пальцами складки на её футболке над животом, — сочетание жара чужой кожи и однообразных жестов помогало расслабиться, и Уэйн не была против; она никогда не была против. Она читала его лучше, чем он читал астрономические карты. Надо лбом её со стены сиял огромный плакат с обложкой «Stranger in the Alps». Багряный, винный красный на сумеречном сером. Протосолцна бегали, разогнавшиеся, по контурам бумаги до самого афелия, словно по ровной дорожке на мотогонке вдоль отвесных скал. — Ассистентка ветеринара или работница в приют для кошек? — спросила она, заметив, что Миша замер и огляделся по сторонам словно в полусонной попытке уловить реальность. — Это что? — улыбнувшись, он снова стал водить рукою ей по футболке. — Новые персонажи Геншина? — Ищу подработку, — не поворачиваясь. — Меня расстраивает, что сис так много работает. Я бы хотела облегчить ей жизнь в этом плане. Миша быстро составил конструкцию в мыслях, приложив пазл один к другому. — Так всё из-за денег? — и придвинулся, патлами задев простынь остаточного пространства между ними, прошептал: — Поэтому… ты уходишь с танцев? Уэйн не была уверена, что стоило отвечать на этот вопрос; учитывая, что и боком можно было уловить, как с глубоко тёмной части постели Миша глядел на неё в точности как на предательницу, потому что любил цифры только тогда, когда они не превращались из понятия в валюту, тем более — таким допытывающимся взором когтистых глаз. Ответ «да, из-за дурацких денег, которые нужны на дурацкое лечение» едва ли удовлетворил бы его устремлённость и его любопытство, общая неприязнь к финансовым условностям родилась в них из-за Лилит, которые постоянно повторяли, что страх и неспособность противостоять системе капиталистических отношений преследуют их даже во снах (В такие моменты она самой себе напоминала искривлённый трафарет собаки-охранницы, потому что они с Мишей в боязни заблудиться в чём-то, что не было собственным мозгом, были схожи и оба как за край пропасти хватались за самосознание — расслабь они кровоточащие пальцы, падение бы длилось вечность. «Это ты ведёшь жизнь хорошего человека, это ты крепко стоишь на земле, это ты не боишься ничего потерять». Ей становилось не по себе от тона тех разговоров. Между миниатюрной конурой рассыпанных по углам продуктов прошлого и видимым космосом-участком ленточек фальстарта, помимо забора, ничего попросту не находилось. «Просто перестань вести себя, как ребёнок. Нельзя же так цепляться за вещи». Нельзя же так цепляться за прошлое. Нельзя же так цепляться за жизнь). Тем не менее, она сделала над собой титаническое усилие, чтобы выдавить: — Почему ты так решил? Мне просто нужна работа. — Просто нужна работа, — Миша передразнил её интонацию. — Определённо, всё из-за денег, Уэйн. И не поспоришь даже. Уэйн сглотнула. Бездна. Ева, говорившая пару дней назад о том, что смерти не существует, слова сестры о звёздном прахе, диагноз на бумажке — всё моментально и миражно всплыло у неё в памяти. — Над чем ты задумалась? — Ладно, хорошо, вау. Допустим, это из-за денег, — выдохнула, но не смогла осознать, почему вдруг стало так тяжело пошевельнуться. — Теперь ты назовёшь меня жертвой общества потребления или пешкой в капиталистических играх? — Если бы я был Лилит, именно так и сказал бы, но я не во всём разделяю их мнение. — Кстати, в круглосуточный через пару кварталов вроде требуется продавец на ночную смену, да? — задалась вопросом Уэйн, готовая к завершению спора. — Я слышала, за ночную больше платят. — Да, а спать ты когда будешь? В перерывах между парами? Следующий семестр будет гораздо труднее, помнишь? Куча новых дисциплин, — это его барахтающееся недовольство продолжало попытки сопротивления, брызгало обидой, и он оставил вопрос риторическим путаться в воздушных потоках. Пальцы прошлись по чужой футболке, в своего рода перемирии задели чужие. — Что-нибудь придумаю, — выбросила Уэйн вслух всем (одеялу, стенам, астрономическим картам) и никому разом. Отпечатанный в памяти кабинет врача, глупые картинки из вклеек под потолком и ничтожный фельетон удобного кресла — она запомнила каждый метр коридора больницы на втором этаже быстрее и явственнее, чем углы собственного дома. — Просто переживаю, что ты будешь сильно уставать. — Это нормально. Безмолвно подкравшаяся Сильвия обнаружилась пригретой у них в ногах, сопела немножко и подрагивала то и дело, вздымая белые пушки. Вдруг ударило уведомлением — Уэйн вытащила прилетевшее сообщение под пирамиду света, и Миша незаметно подглянул в экран: целый метр неотвеченных… наверное, ребята беспокоились о том, по какой причине она внезапно решила покинуть хореогруппу. — Ева просит скинуть конспекты, — Уэйн, проигнорировав в серебрящихся тенях чужие пальцы, попытавшиеся её задержать от поднятия, обогнула кровать-пропасть, задев мишину голень, двинулась к письменному столу. — Естественно, она ведь проболтала с тобой всю лекцию о том, какого чёрта вы до сих пор дружите. — Ну, я по крайней мере записывал, пока вёл дискуссию. — Если бы ты записывал, она бы у тебя и спросила. — Но тогда тебе не пришлось бы так мило суетиться за нас перед экзаменами, верно? — Как и каждый год. Я вас хорошо знаю. Дымное марево от табака ягодности перекрыло материковую луну на сваях. Миша медленно стянул с рук все кольца и браслеты, смутно осознавая, чего ему хотелось сделать. Обиженная человеческой натурой Сильвия сбежала с ног, а потом из комнаты, и он так разволновался, что искал витиеватый белёсый огонёк в полутьме ещё некоторое время. Ему нравилась эта кошка, как и всё теплоёмкое, бесцеремонно ласковое и живое, что существовало только в пределах этого квантового поля, потому что во всех остальных дорогих ему людях, словно несправедливым заразным мором, выспевала аллергия на шерсть. — Уэйни, — позвал он просто для того, чтобы вылезти из собственной головы. — Время странных вопросов. Как по-твоему, какой на вкус первый поцелуй? Утрамбовал телефон в одеяле и — взмах прядок выбрацией в застойном воздухе — обернулся; перед дверью, очерченная коридорной тьмою, как-то странно замерев в движении, Уэйн удивлённо поглядела на него и резко опустила голову. — Не знаю, — пробормотала она, скидывая тетради в одну стопку. — Как это описать? Как губная помада? Как слюни? Миша провёл по металлу каркаса рукой, накрылся соцветием апельсинов с рисунка на одеяле как тонким балахоном… Он не знал, почему вдруг это спросил. Тревожность накатывала к ночи, подкрадывалась к трахее, но зуд её больше раздражал, чем пугал. — Некоторые говорят, что это на вкус похоже на клубнику или землянику, — не слушая себя, он водил ладонью по бортику кровати, и в чёрной комнате как на светолучном, пышно-пенистом, нежном июльском пляже пахло морскою солью. — Я однажды вообще слышал, что это — будто впервые увидеть море. Уэйн дёрнула плечом: — Море?.. Она выключила лампу и в темноте преодолела обратный путь до постели, вновь задев его раскрытую голень — складки футболки вывернулись в кресты, построились линией к линии, холодком, — но упала не на спину, как до этого, а на бок, так, что целая линейка созвездия Гончих псов уместилась бы рядом, и от неё повеяло стиральным порошком совсем по-сентябрьски; прогнулся матрас, немного занесло простыни, и Миша, повернувшись, оказался ровно напротив неё, достаточно близко, чтобы чужое дыхание морозило кожу шеи. Он отложил занятие моторикой насовсем, уставившись в её футболку: пальмовые аллеи Лос-Анджелеса —тускло-болотный квадрат в рыжей рамочке — задыхались там в паровых выхлопах и пляжном ветре, печать принта съела бы плоть, не оставив конечностей валяться в луже типографического принта. В какой-то момент Уэйн придвинулась ещё ближе, и пружины под её телом взвизжали, Миша услышал и даже почувствовал, как щёку закололи ворсинки в этом движении, как над обесцвеченными волосами завился кудрями трескучий кислород. Её губы оказались невероятно близко, и он поймал себя на мысли о том, как неожиданно и серьёзно ему захотелось проверить, сохранили ли они тот самый вкус. — Миша, — помолчав, после минутной тишины позвала она. — Помнишь? Ту поездку на море. Мы ещё тогда с Алисой в метро заблудились, а карту унесло попутным ветром куда-то в тоннель. Ты помнишь? Миша неуверенно, хотя доверительно улыбнулся от неловкости, ловя взглядом мир умирающего дня и огней красной улицы там, напротив, всматриваясь пристально: даже со страшной раннеосенней жарой в этой точке комнаты было холодно, как в Антарктиде под бактериальным блеском, воздух вокруг головы чужой становился талым, сердоликовым. — Помню, конечно… — выдох осел Уэйн прямо на кончик носа. — Почему вдруг спрашиваешь? Не переставая смотреть на него дольше всех привычных раз, изучая, быть может, пытаясь запомнить рисунком немного снизу вверх, Уэйн улыбнулась — странно, хотя слабо верилось, что стараясь сбавить неловкость ситуации, в которую сама вгоняла их, как гвозди в стенку; казалось, даже немного съёжилась и покраснела. Заборов ветошь с футболки её глядела на Мишу зубчатой пастью: где-то в стежках Палм-Спрингс дышали на светофоры юностью прошлого, персиковое солнце, песчаная дюна с экрана, вот бы можно было просто вытянуть руку и пролезть в пространство «palm springs» на ткани. Они застряли в тишине, и Миша с трудом отыскал способ из неё вырваться: — Эй, так почему ты спрашиваешь? — он замер, скапливая слюну, в паузах пытался не дышать. Уэйн посмотрела тяжёлым, до одури душным из-под ресниц взглядом и попросила: — Поцелуй меня. Стараясь в сумрачной полумгле разглядеть его лицо. Миша проморгал несколько раз; он не чувствовал себя удивлённым, гораздо больше загипнотизированным искорками хрусталя и звёздного неба, сломанными под движениями, как в трансе, потому что они находились так непозволительно близко, что от влажности пересекающихся дыханий у него голова пошла каруселью, и от мягко подкрадывающегося возбуждения кожа покрылась спазматическими мурашками. Он на самом деле мог это сделать. Уэйн отпрянула и перевернулась на спину, уставившись взглядом в картографическую проекцию земных полушарий над изголовьем. Сердце билось — можно было расслышать обжигающе-горький стук, порывистый и несподручный. Он инстинктивно приподнялся на локте, кисть шелохнула волосы, случайно-не-случайно задев у головы корни; пока холодная вода, полная звёзд и молний, обнимала его за плечи, дыхание Уэйн в сознании рубило по мышцам, и ему показалось, будто что-то грузное, увесистым рёвом оглушая меж висков, ударяя без остановки, бьётся неразборчиво во все стенки-плитки: это, наверное, стучала его замиравшая от страха, возведённого в абсолют, от жажды любви и ужаса рвущаяся птичка в сердце. Они делали это, когда были подростками, и да, они больше не подростки, но он чувствовал, что мог это сделать. — Ты точно хочешь? — спросил он и не слишком внятно решил, что если Уэйн ответит согласием, то не выдержит и сорвётся, действительно рискнув. Стиснувшие органы щупальца внутри него разжались, и напряжение отпускало, почти стыдливо, уступая место жару возбуждения. — Я точно хочу.

«Ты знаешь, какая звезда самая яркая во Вселенной?»

Дистанция между ними становилась стремительно-меньше: Миша как в беспамятстве скинул подталое одеяло и уселся на её бёдра, нависнув сверху в эпицентре взрыва, всмотрелся в эту оранжевую плоскость пальмовых аллей, — его как магнитом тянуло к этой футболке, а потом к губам, и наконец он, не выдержав, дотронулся до верхней части чужого подбородка большим пальцев, надавив, чтобы рот Уэйн приоткрылся, — и касание показалось слишком внезапным, необдуманным, запретным, но очень, очень пьянящим. Он сомневался секунды две прежде, чем вырваться из воздушно-рассветного кошмара синевы спальни, и вдруг наклонился, выдыхая свежесть и солнце в тут же с готовностью приоткрывшиеся губы, едва касаясь их — своими, ещё слишком осторожничая, чтобы углубить поцелуй. Тут же ощутил, как она сама несмело, с присущей ей тактичностью провела языком по краешку рта, — и он впился глубже, влился в податливый пласт вместе со слюной, словно нырнул в ледяное море с головою. Полотна стен комнаты разорвало космическим светом мышечной памяти. Извёстка обернулась взрывом сверхновой, чёрной мгою и хлипкими каркасами сшивов, в несколько секунд обрушивающихся к полу-земле, словно погнутых кошачьей лапой. У него закружилась голова.

«Конечно. Та, что в Золотой рыбе, да? Исходя, по крайней мере, из известных нам данных».

От податливости Уэйн в этом влажном тепле между губ, зубов, языков, от непривычного обесцвеченного ощущения волокна под нёбом, безропотного онемения рук на собственной груди сквозь тоненькую рубашку, сжатых холодно-бледных пальцев, она кружилась ещё сильнее. Он непроизвольно улыбнулся в поцелуй, и Уэйн — он не знал, намеренно или нет — скопировала улыбку.

«Ты решила так только потому, что прочитала на слайде презентации на первом курсе? Потому что так написано в астрономических пособиях, на сайтах в интернете?»

Он не хотел останавливаться, не хотел задумываться; он хотел избавиться от тянущего пекла, порывисто спускающегося в солнечное сплетение. Он провёл мокрую горячую дорожку по скуловому пруту, в яблоневые розоватые тени ресниц и щёк, стёк языком к уху, несколько раз поцеловал висок, почти по-детски, пальцами сдвинувшись к лямке футболки чистого хлопка и стягивая её вниз траектории плеча — влажными губами коснулся пульса, почувствовав бёдра, вдруг сдавившие ему талию.

«Вселенная бесконечно огромна, и мы почти ничего о ней не знаем. Может, мы никогда не отыщем самую яркую звезду. Может, её не существует?»

Он не знал, почему поддался рвению взглянуть ей в глаза — он всегда пытался заглядывать внутрь глаз тех, кого целовал, пытался отыскать там… за стёклами… нечто. Уэйн не улыбалась, тяжело дышала распахнутым ртом, грудь её вздымалась вверх с пугающей периодичностью, и под ресницами, ещё посеребренными льдом, свистело морским бризом и в радужках мерцали прозрачно дельфины, и вскипали, словно видение или галлюцинация. Миша отражался в каждом из них, и зыбкое его отражение рябило, ломалось, хрупкое, как первый лёд, и разбивалось, чтобы собраться заново. И это был тот, другой он, из кошмарных снов, на фоне темнеющих ветвей, где рассеивался свет и кресты отливали на сверкающей трассе, на которой до последнего оставались видны свои-чужие, незнакомые, но родственные черты. И это был настоящий он. Мгновенно выпрямившись, он слез с Уэйн и увалился на прежнее место рядом на дистанции нескольких сантиметров, уставившись в потолок, не в состоянии восстановить дыхание. Вскипевшие удовлетворением артерии ещё колотились, как заражённый бешенством пёс, сорвавшийся с цепи, во рту оседала оборванная ласка. Искусственный поцелуй утопленника. Штормовое предупреждение. Перешагивание невидимой грани. Уэйн, сдерживая громкие вдохи-вхлипы, прижалась к нему всем телом, уложив голову между плечом и линией подбородка — волосинки закололи вдоль щеки; она выдохнула краткое, лихорадочное «спасибо» куда-то в надостную мышцу. Миша не ответил. Поймал рикошет огней автомобиля на потолке. На улице догорала непрожитая горноминеральная осень, крепчал ветер.