интермеццо. расскажи мне о призраках и гелиевых планетах

✶

  — Я не был в «Белом Вигваме» несколько месяцев, — осторожно поделился Крис, когда они пробирались сквозь голые и тощие ветви яблоневого сада. Томящее почти колыбельным теплом, солнце с утра воссияло над россыпью частной застройки улицы, на которой он раньше жил. Пепелище, усыпанное мертвецки белыми яблонями-когтями, было садом только когда-то. В Ситке многое было по-старому, Даунтаун с видом на стратовулкан, скейт-парк, SeaMart, Мелисса могла считать смесь скуки и анемичного предвкушения с черт чужого лица — предсказанная, предчувствованная тоскливость — тоненькая линия рубинового, словно от ужаса, рта, даже спрашивать было необязательно. Прошло чуть больше недели с тех пор, как ошарашенный местной погодой студент-медик из Стратфилда посоветовал ей принимать солнечные ванны — с ними видения всё равно не исчезли, качество повторяющихся снов не улучшилось, хотя мама продолжала штрудировать статьи об ультрафиолете, — и столько же с тех пор, как приехал Крис. В нервирующем ожидании Мелисса с Эбигейл первые сорвались встречать его на пустотелую гавань и, объятые предвосходным холодом, долго вглядывались в даль общеконтинентальной полосы, желая различить приближающийся паром. Тот выходной они провели в доме семьи Анкона, помогли разгрузить два чемодана, с дрожью в кистях выуживая тотем за тотемом сакральный мир, привезённый Крисом из какой-то новой жизни в Анкоридже, приготовить ужин, не получившийся ни радостным, ни «семейным»; после столичного перемола, возвратившись в гавань безмолвия и скомканной, подобно заброшенной, тревожности, Крис выглядел безумно уставшим. Мелисса отсчитывала часы до окончания сестринской смены, чтобы та смогла закрыть кофейню, а она — увидеться с ним среди трущоб хотя бы на драгоценные минуты: полугодовая разлука с рождественских каникул оставила в ней след всего невысказанного и всего, что не могло быть высказанным, ореховые чащи обернулись стоячей патокой с тех пор, как слепящим летом старшие знакомые разъехались, в конце весны они пять месяцев как не виделись. Элайда, погодка, дразнилась, что она до конца жизни так и останется безответно влюблённым цыплёнком, а Эбигейл по-прежнему просыпалась в мгновения перед будильником и заставала её на широком подоконнике разглядывающей чрездорожную парковку гостиницы: нижние веки отсчитывали новую складку истощения, а холодок города-коробка, убежища ведьм-травниц, на щеках походил на призрачное прикосновение мертвеца. Устроившийся на черепашьей спине «Белый Вигвам» стоял неприкасаемый с позапрошлого августа, исполинская вошь из досок и виноградных розг, неоперабельными опухолями обвесивших наружные стены. Уже увядающий дикий плющ змейками обвил подмосток, служивший крыльцом. Они входили внутрь, как в ветхозаветную скинию, Крис немножко замер перед дверью. — Тут нас не найдут, — подтолкнула Мелисса и первой надавила на импровизированную ручку. — Точнее, найдут, но нескоро. Это последнее место, где Эбби додумается искать. Дельта тайного логова объялась флёром детства: даже под слоистою пылью всё было зелёное, свежезаваренное, почти игрушечное. Пришлось раздвинуть шторы из бисера и ядерно-кровавую фланелевую завесь, на которую степлером цеплялись листы газет, Мелисса бросила рюкзак с ангельским оперением на пепельницу, керамически выполненную в форме лягушачьей, почему-то румяной морды. На ковровой слизистой остался фарфор с розочками из крема, поросший паутиной, глазастый металлический чайник, они разлагались в узорах такими, какими их оставили Свит с Эбигейл в конце июля перед их поступлением в старшую школу; тот день впечатался в память кристаллами, ароматическими палочками, лампами с восковою глазурью и ветряными китайскими колокольчиками из костей. Элайда стащила с Эбби цветочно-шёлковый шейный платок и швырнула разноцветье в уголок, куда они складывали обувь. Крис рассматривал неровные пунктиры на географической карте, пока Мелисса подгружала в сознании воспоминания последнего хорошего дня. Маршруты несбывшихся путешествий вылезали за контуры Лорелеи, Льюсальфхейма, диких автострад Ирландии, покой Тибета и аквамариновою пастой облизывали лица Дэвида Боуи и Курта Кобейна; это Свит больше всех рвался в кругосветку — «давайте всё бросим, продадим имущество, купим фургончик и заделаемся в хиппи» — это было не в его стиле, — а закончил подработкой в круглосуточном на въезде в город. Мелиссе иногда было страшно представить, что станет с ней в броуновском движении старшей школы, и как скоро внутри ничего не останется. Она передала свою душу этому скопищу, поэтому не могла уйти; крылышки-стружки махаона, которые она носила на спине, были настолько реальны, что обжигали. Ангелы не выживают на земле, она знала это из книжек, хранящихся в родительских шкафчиках.  Их хрупкое существование не может даже ухватиться за реальность, разлагающуюся на кусочки. — Тут всё как… как раньше, — сказал Крис глухо, будто бы сам себе не верил. Глотка домика была завалена пряжей, искусственными нарциссами, значками с зодиаками, лунными подвесками на жилетах, фломастерами, которые пересохли, потёртыми на краешках колодами Таро. Крис погладил подушечкой пальца периметр пунцовой звёздочки на гирлянде. Поправил осколочное зеркало без треугольничка возле рамы. Он прошагал по лапкам акации, впавшим через заменявшую форточку прорезь в дереве. — Что тебе снится сейчас? — подняв одну из них, он вдруг обратился к Мелиссе; по плечам посыпались от влажности на лоскутовое одеяло кипарисовые листочки, их хруст растаял в воздухе. — Ну… ваша мама… — Она не умеет хранить секреты, — Мелисса грустно улыбнулась. — Хотя мне от тебя тоже нечего скрывать. Разноцветная шаль, напоминавшая больше тряпку, на самом деле до сих пор валялась в углу, сорванная элайдиными руками. Мелисса села на лавину из одеял, свалявшуюся подле огромного постера с «Твин Пикс», так, чтобы они с Крисом оказались на одной невидимой линии параллельно друг другу, прямо напротив, как всегда раньше, когда пытались говорить честно. Снилось множество неопознанных никакими сомнологами вещей, от которых по закоулкам памяти текли скликзкие, полумёртвые улитки. Раньше это всё было планетой, которая сгорала, выходящими из строя атомными реакторами, бегом оленей, безлюдными бассейнами, ясенями и ольхой, чёрными безлицыми одноклассниками, запирающими её в подвалах, добычей драгоценных камней, похожей на производство синтетических наркотиков, деньгами, протянутыми гниющей челюстью. — Ко мне приходит женщина, — серьёзно пробормотала она, пока по её перьевым волосам, что торчмя разбегались на можжевеловые гряды, струился бурьян. — В длинном платье, не могу сказать точно, какого цвета… без света оно как будто неоновое, дело в том, что я не понимаю, есть там свет или нет, это поле, и там какое-то промежуточное время, то ли закат, то ли… — словив полупрозрачный измученный взгляд-укор, Мелисса поёрзала и откашлялась: — В общем, она приходит и откуда-то ведёт меня на поляну ромашек, а недалеко большое шоссе, и там происходит что-то… Продолжали сыпаться несколько мириад листиков кипариса. Это, почему-то, нервировало, пускай ватная от недосыпа голова смягчала взволнованность и напряжённость. Пускай меж ресничек дрожал поплывший помехами образ ромашковых лугов, дымчатым туманом наполняющий изнутри черепную коробку, так, что можно было услышать пряный, невнятный запах — скольжение шин — гудок руля — покорёженный, как из компьютера, крик… — Что-то плохое, детка?  В одном из закутков логова, на сундуке (кажется, Аарон притащил его сюда и обозвал швейной машинкой, но Мелисса однажды видела, как чудо-автомат открывается и его по ступенькам заполняют дешёвой бижутерией, журавликами-оригами и магнитными закладками с пейзажами моря), неожиданно уместился дедушка: во внутренностях домика он тоже немножко сиял. Лучики, вьющиеся из-за седины и лопаток, словно оборванные крылья, слепили в зрачок — Мелисса дёрнулась, но улыбнулась, а потом кивнула. — Плохое, — с грустной улыбкою-невриномой продолжила она. — Что-то очень плохое, но я никак не запомню, что именно. Могу лишь догадываться. Открываю глаза — и вижу, что сижу на подоконнике… Мама боится, — добавила она чуть-чуть виновато, взглянула исподлобья на Криса. Неподвижная серафическая фигура примостилась на границу светотени, смотрела оттуда неподвижно на неё, пока излучение старой гирлянды не накрыло скулы и виски полосами. Розоватая люминесценция, оставляющая в сознании пятна. Под подошвами нашлись скорлупки и пара каштанов. Мелисса туда-сюда потягала их по полу. — В этом сне, — вдруг снова заговорил дедушка, — детка, кем являешься ты? Задумавшись надолго, она в конце концов пожала плечами. — Я не знаю. Я слышу имя, которым меня зовут, но как просыпаюсь, не могу его вспомнить. Так бывает. Так бывало и не раз. Гиппогрифы, титаны, гарпии и просто мертвецы передавали ей Константинов дар, но в подреберье зашуршали нехорошие мурашки. Видений, заводивших её на оконный рубеж с непрочными тонкими стёклами, ещё никогда не случалось, этот дремотный паралич с переливом палитры и удушающими ароматами-преследователями ни на что не был похож. За макушкою дедушки приелась к обработанной древесине их совместная фотография, четверо подростков и двое детей со смешными кроличьими шапками, пушисто бликующими на ушах, переполненная синеватым мраком площадка — морковная горка, отлив киновари и плюшевого кинжального лезвия на спуске: каждое лицо на ней можно было заменить лимонным смайликом-кружочком с перевёрнутой дугою улыбки, — и ничего толком не испортилось бы. «Ого. Ты изменилась». «Всего лишь чуть-чуть подстриглась…» И Криса, и сестру, и саму себя на старых снимках Мелисса признавала с величайшим трудом: аллея оливок-веснушек на холмах щёк, загустевшее северное сияние в локонах, рюкзак с крылышками, который она таскала с половину десятилетия — поэтому долго думала, что означали слова Криса, произнесённые неделей назад на вокзале. «Ты изменилась, а взгляд у тебя всё тот же». И это укрытие больше не принадлежало тем им, которыми они стали, изменившиеся, перешагнув вместившие миллиарды световых лет два года, пускай посаженные внутрь скелеты секретов продолжали прорастать сквозь подзолистые болота воспоминаний. Дети быстро взрослеют, а повзрослев, так же быстро уходят, она знала это из родительских рассказов о молодости. Пауза затянулась достаточно туго, чтобы мурашки пробрались до основания шеи, и, когда Мелисса подняла взгляд на Криса, её будто ледяной водою окатило: проследив траектории, он всматривался в тени, покрывшие медный сундук. — Лисс, — позвал он непривычно сменившейся, ласковой интонацией, от которой в грудине заскреблось, а потом заныло. — Ты всё ещё видишь деда? Столько воды утекло. Почти два года… И правда. Почти целых два сумасшедших года. — Время от времени, — Мелисса коротко пожала плечами. С коленей, стоило подняться, спиральками раскрошились дубовые семечки и спелая хвоя, зефирный холод слегка погнул ставни, и там, где сидел светящийся дедушка, уже никого не было. В самой горловине шалаша, под кремниевым потолком, на измурудных мулине подвесился циферблат, вобравший в отражение половину меховых органов, — от него как сосульки капали книзу яркие, ворсистые ниточки льна. Рассеянное тревогою внимание пришлось отвлекать сплетением кошачьей колыбели, в которую они связывались. Крис тоже уцепился за головоломку. Они разглядывали выстроенные в дорожные ряды артерии пряжи, струйные, ритуальные композиции, не соприкасаясь ничем, даже плечами, а когда Мелисса решилась сократить расстояние, испуганный, Крис откачнулся к поломанному посередине проводу огоньков и мишуре, оставленной кем-то с давнего полузабытого торжества, она была сырой от влажности, грязной, но Мелисса, приблизившись следом, не побрезговала растереть клочочек пальцами: не зря Эбигейл сетовала, что у неё «сердце из болотной кровохлёбки и лёгкие, заросшие мхами». Мухоморы, вылупившиеся на плесени, с любопытством смотрели на неё и него.  Что случилось, Мелисса? Где ты растеряла свои храбрость и стойкость? — Та-а-ак… — почти пропела она, стараясь выглядеть беспечно в том, как, привстав на носочки, укладывала голову на чужое плечо. — Как тебе жизнь в большом городе? Крис не замечал привиденческой тряски в вопросительных нотках на концах слогов, не замечал электротяги, образовавшейся меж линиями жизни на их ладонях-алтарях, которая беспрерывно вела Мелиссу на свой свет. Не замечал гравитационной бури или делал вид, что не замечает. Он наблюдал, как Мелисса выуживает комки пыли из фисташкового дождика. — Давай не будем о «большом городе», а будем о том, что происходит здесь, — бесцветность в голосе ударила хлыстом, Мелисса вскинула голову, извинилась и шагнула, но не отодвинулась дальше. — Почему моя мама не хочет ехать в больницу? Я не понимаю. Я же не смогу постоянно за ней приглядывать. Складочки под глазами его печально сложились колосьями. Мелисса аккуратно дотронулась до одного из них, но тут же отпрянула, когда Крис дрогнул; из-за того, что расстройство выгравировалось в мутный аффект, дистанцию между ними пришлось вернуть к прежнему метру. Чужие слова стынули на языке, загипнотизированные истиной и чёрствонамеренным тоном — в жилище Анкона с месяц царил какой-то мыльный хаос-сорняк; члены семьи и соседи, друзья и родственники, все суетились в старании «навести порядок», словно все они знали, что это только вопрос времени, когда миссис Анкона… — Это всё из-за одиночества и хандры, — заключил Крис, рассматривая теперь доски, сколы в полуоторванном скотче, сухожилия коры, принесённой ветрами и размешанной с одуванчиковыми нитками. — В этом захолустье делать нечего. Это я виноват. Она по мне скучала. — Скучала, — согласилась Мелисса. Сняла с плеча улитку и усадила на саженцовое надгробие, звук, похожий на царапание мела по классной доске. Крис не отрывал от гипнотических шестерёнок взгляда. — Не грусти. Мы с семьёй приглядываем за ней, она часто заходит в кофейню. — Знаю, и она много рассказывает об Эбби и… о тебе. Но… — их глаза, высолнеченные духами юности, снова встретились, и канат связи запрокинулся перпендикуляром, как и обычно, когда они пытались говорить откровенно. — Ты действительно не обязана… Слушай, ты вообще не должна об этом думать. Надо учиться. Это моя вина и моя забота. Ожидая подобных слов, Мелисса вскипела и внутри у неё лианами перетянулись сосуды по сердцу. — Но я не хочу, чтобы ты… — затараторила она, толком не придумав, как возразить. — Нет, это… это не твоя вина, — твёрдо поставила ребром. Где-то на улице замешались ненужные и лишние звуки. Это жглось. Не обращая внимания на дыру шума — в логове никогда не хватало места, лишь в лосьоне ореховых чащ, брошенных за его рубежами, никого не было хотя бы физически — Мелисса снова сделала отважный шажок вперёд и с усилием потянулась, чтобы ухватить чужое запястье, говоря, продолжая говорить, просто чтобы не струсить и не сбежать в этот раз: — Крис… Знаешь… Послышался вздох — или ей почудилось от взволнованности. — Ты, похоже, сильно волнуешься из-за этого? — за нахимиченными эмоциями намерения было не разобрать. — Из-за тебя! — лихорадочно поправила она. — Не хочу, чтобы ты грустил, вот что я имею в виду. Послушай… я ведь… я знаю, что ты уже взрослый, и тебе шестнадцать и девять месяцев, а я… всё это время я- В фальшивую форточку вдруг прилетел сланцевый камушек, ровно в резиново-воздушную пропасть. Трос, на котором, шатаясь, Мелисса шагала до чужого рассудка, словно неумелая канатоходка, колыхнулся на истоке и оборвался. Воздух обморозился. За перипетиями почек и стеблей немилосердно вихрились визги, переругивания, свист, ликующие крики. Шорох примятых коряг, плеск росы, собранной в купель. Крис застыл, и с его ключиц под рубашкою взлетели кипарисовые листочки. Они не говорили об этом, о том, зачем он уехал и почему так скоро, от чего убегал, о том, собирался ли он вернуться… однажды. Отыскивалось ли подобным желаниям крохотное местечко в длиннющем списке дел, который он суматошно составлял из месяца в месяц. Загруженный то работой, то учёбой, Крис допускал созваниваться по расписанию лишь раз в неделю, чтобы «не потеряться» и чтобы нужда на нависала над ними как данность, но Мелисса никогда бы не рассказала ему, что иногда чувствовала, будто жила только этими моментами от звонка до звонка, даже когда они делили трубку с Эбби, даже когда она оставалась по ту сторону, просто подслушивая, ничего не говоря. На доле перед вигвамом, уничтожая буреломы, куцые брёвнышки, артезианскую скважину, молодые древесные побеги и гнёзда ласточек, о чём-то строго и взросло спорили Эбигейл с неожиданно выкрашенной в сирень Элайдой, растроенной новостью о том, что в этом году она не поедет в гёрлскаутский лагерь: последняя запасалась колбочками со смолою липы и настроена была явно на нечто вроде драки с финальным боссом. У Мелиссы от зрелища нежно закололо измазанное глиною сердце. Большого города с изнурёнными людьми-простынями там, где были они, не существовало, только кляксы чёрных дыр, повисшие заместо облаков, обычно похожих на горы, глазели на неё со вниманием. Этот сложноустроенный многоступенчатый план-лестница, обклеенный графиками, диаграммами и таблицами, движущийся сквозь дипломы и кипы белоснежных бумаг, режущих холмистые младенческие мечты типографическою краской, петляя, миллионы лет спустя выводил их к одним и тем же чащам, на одни и те же недозрелые окраины. Мгновение неслучившегося признания раскололось от угла. Но так бывало. Мелисса немного подралась с Эбби кусками почвенной грязи и подразнила Элайду травинками. Из карманов летели топазовые пуговицы и чеки, даже худющие сигаретки с чьими-то номерами (Мелисса думала о заправке-одиночке под тревожным бескрайним серебром небес, натыкаясь на них взглядом), изо рта вываливались ругательства. Сок, в котором все они здесь варились-мешались несколько минувших лет, на вкус был как росистое пшено, гроза и металлические каркасы, винно-заборист и маслянист: потёртые рельефные карты прошлых десятилетий, гигантские однообразные глобусы и невыводимый запах мать-и-мачехи, городка-края, острова-конца, залетавший вместе с машинными испарениями, однокрылыми бабочками, крупицам чернозёма с западных синеющих координат. Когда Эбби, успокоившись в канаве приплюснутой овсяницы, заговорила про Свита, показалось, что-то ворохнулось в самом основании её глотки. — Он сегодня работает, поэтому не будет играть на гитаре, а если не будет гитары, то нет смысла приходить, — звуки в «гитаре» она благоговейно воспела, остальные слова пропустила слякотной жижею сквозь зубы-ситечко. Аура умалчивания меняла её лицо до неузнаваемости, выковывала атмосферу резкими, суровыми ударами, венчало лбы нитями клюквенных корон. Мокрые зубы, венки, просвечивающие на веках из-за тонкой кожицы, Эбигейл была совсем не похожа на обсыпанную солнечными поцелуями блондинистую сестру, обожала проводить время вне дома и семьи, мечтала набить сотни татуировок, где только могла, постоянно читала комиксы в Твиттере. Оставшийся статуей возле волшебной обители Крис, такой тусклый на фоне Эджкома, ещё плотнее сжал рубиновый поролон губ, за уголки которого его сердито кусало прохладное солнечное месево. Бирюзовое небо, золотистые в лучах послезенитных тропы-колпачки, ведущие к вокзальной площади, к немой окраинной улице, к кладбищу и к клубу игровых автоматов, как и группа бродячих тинейджеров, изучило каждую опушку, каждое место для пряток, оно знало лес на отшибе как человек знал свои пять пальцев. Леса звездились наяву, омытые дождливой полосочкой прокрутки, после которой по утрам на небе не оставалось ни облачка. Они ненадолго замолчали, а потом Эбигейл пересказала Крису всё, что (так и не) переменилось с последнего его визита — когда она закончила, щёки её кряжисто порозовели — «Ты уже всё знаешь, не так ли? Мы просто тратим твоё бесценное время», — и сказала, что они до сих пор не нашли Аарона, а потом из вигвама разнёсся гул замочных скважин и стук металла-декора о липкую рябиновую оболочку, вслед за которым из двери высунулось довольное аароново лицо. «Судя по всему, вы можете искать меня целую вечность». Время Криса было бесценным в том контексте, что его не смело сузить бессвязное развлечение, они наполняли любой из разговоров смыслом, они просто не имели права не делать этого в каждый его недолгий приезд. Расчётливая, а иногда перерабатывающая природа Криса обрела больше веса с тех пор, как он под сентябреющим небом-равниной улетел в столицу и покорил там литературную школу, о которой грезил столько холодных месяцев. Июня тогда ещё не было; только май, кульминация озимым-пасмурным в воздухе — всё отцветалось, наступая, как ромашки в животе под решётками рёбер-лип, на пятки. Вечером после трёх или четырёх съеденных на всех сетов «Филадельфии» они белеющими в сумраке фигурками заглянули в круглосуточный недалеко от заправки: кто-то решил, что Крис очень хочет увидеться со Свитом, сиреневолосая Элайда вредно заявила, что это чтобы либо позлорадствовать, либо «посмотреть на прекрасную вкусную еду и поплакать, потому что мы бедные». В черепушке из-за оглушения блуждали вдоль скального слоя стайки призраков от виска к виску. Белоснежные стеллажи, опрокинутые в кровянистую акварель масла-тягучки масс-маркета, кружились вокруг них лабиринтами. Сходная точка трасс была пугающим, но классным местом, тут всегда шаталось много гастербайтеров и туристов в рубашках-гавайках, которые останавливались в душнотревожных номерах через дорогу от дома Мелиссы, и пахло горчицей, отвратительно, зато привычно: не всегда это были пустотные без кожанок торговые залы, иногда это было нечто, что смещалось в сторону, что мерещилось физической пустотою. Не сильно впечатлившись преданностью, Свит — униформа, примятая фольгою ветровки поверх — «по доброте душевной» за свой счёт пробил для Мелиссы пакетик чипсов с беконом. Аарон наколдовал картхолдер с принтом кофейных медвежат. Он сказал, ювелирно плавя выбор между ежевичной и виноградной жвачками, но обращаясь к Мелиссе: — После каникул тебя ждёт сюрприз. Одно из двух, приятным он окажется или нет. Мелисса вздрогнула от озноба, покрывшего позвоночный столб. — Оцени вероятность? — в её руках с хлопком разорвался пакет с чипсами, и Аарон сделал вид, что задумался излишне усердно. Часть прядок в его чёлке была без осветления затонирована фисташковым, он подкладывал ментоловую зубную пасту в печенье Oreo и умел играть Пассакалию in d Букстехуде на органе. Бывало, он окидывал туманную Ситку простуженным, подслеповатым взглядом и говорил с косвенно британским акцентом: «Tells, tells everywhere», утверждая, что пародирует Макса Маллоуэна. Над плечами его, параллельно телевизору, по которому без конца крутились какие-то тускло-пиксельные передачи про маньяков, меж коробок соды и стиральных порошков, висело распятие; иногда казалось, что из него что-то истекает.  В мгновения таких галлюцинаций обнажённые привидения, приходившие к Мелиссе, покрывались чёрною сажей. — Один к четырём миллионам двадцати пяти тысячам трёмстам одиннадцати, что в итоге с тобой всё будет хорошо, — хмыкнул он, не успев апатично довести до притёртого хрусталя ухмылку, потому что изнемогший ждать Свит кинул на стойку пластинки со вкусом арбуза; всюду, в ноздрях, в лобной доли, шумел заранее удручённый вздох, которым Мелисса готовилась к худшему из представившихся в подарочных упаковках сюрпризу. — Ты про новенького, который переехал на той неделе? — серо и сухо уточнил Свит. — Вроде, как раз в класс девчонок. Терминал не работает, lo siento, только наличкой. — Говорят, его семья купила тот дом с верандой недалеко от больницы, — Аарон перехватил жевательную резинку так, будто исполнял трюк, и кривовато полез в карман за кошельком. — В котором всегда горит малиновая подсветка, как в хоррорах. В хоррорах же горит такая подсветка? Перманентно сломанная система? Понимаю. Столешница с кассовым аппаратом загудела, едва не вывихнувшись из строя — Мелисса требовательно уронила на неё ладони. — Что за новенький?! Свиту потребовалось упорство, с которым он отодвигал упрямо лезущее чрез аппарат-чудовище лимонное темечко. С путаницы белёсых шкафов и полок с цветными хлопьями (похожие на таблетки, все они покоились в коробках с единорогами) стеклись остатки компании и парочка рабочих в галогенных хитонах, заехавшая за баночным пивом. Выражение лица, взор, искривленный и неразборчивый, которым Свит наградил плитку под их ногами, дали понять, что ответ на этот вопрос уже некоторое время бился в пересохших его связках, по крупинке формулировавшийся отметинами и жестяными деталями, такое выражение, которое было подарено только настороженной стороне Мелиссы, прошедшей через помои бытия в «изгнании», настолько близкое, что казалось почти жестоким. — Вчера ночью он заходил за йогуртом, — наконец сообщил он с видом раскрытия величайшей тайны вселенной, каждое произнесённое им обессточенное слово было наполнено предостережением. — Очень долго выбирал основу на растительном молоке. Взял шоколадно-банановый. Расплатился помятой купюрой. — Он был один? — поинтересовалась вовлёкшаяся в рассказ Эбби. — Кажется, с отцом. — Как он выглядел? — Элайда по-хозяйски облокотилась на витрину, она украдкой — перламутрово-фиолетовый глиттер на веках — высматривала себе бесплатный ночной ужин из ассортимента шоколадных батончиков и до едкого цветастых брикетиков сока. Или из-за этого, или из-за вопроса Свит закатил глаза: — Слишком красивый. Слишком высокий для вашего возраста. Слишком яркие волосы, — поймал рыбье замешательство в радужках Мелиссы и пояснил: — Розовые, это кошмар. — Клубничные! — обрадовалась она. И сникла, уставившись в глотку чипсовой, накрахмаленной пасти, будто могла увидеть там будущее, как в магическом шаре. Один к четырём миллионам, что её не испугаются, доверившись слухам, не станут игнорировать, не обзовут каким-нибудь покрытым колкостью обидным прозвищем, которое всадится соей под эпидермис кабинок в общественных туалетах. Пазлы неизведанного, мозаику из полароидов образа приезжего незнакомца она бережливо сжала в пальцах, словно бальзамовые витражи-стекляшки сервиза, готовая в любой момент отпустить. Как и годы назад, встречи в цветущем блёклостью зале гипермаркета заканчивались разговорами о ещё никому не известных планах: завтра должен был состояться ужин, и только билет Криса на самолёт до шестьдесят первой широты оставался неизменной проверенною величиной, не стремившейся отмениться или пропасть; и только Мелисса как никто другой знала, какие, невыведанные математиками, параметры могли вобрать в себя последние сутки, и почти придумала, что могла бы сказать ему и как, чтобы это оставило отпечаток на грядущие ледяные полгода разлуки, в ком-то, кроме неё. Краткие контакты резались, ширились, напоминали детство, вещи, которые они делали вместе, с которыми играли, о которых говорили, но в конце концов возвращали в колотое настоящим сознание, которое то гасло, то испарялось — это как со значением слова, если повторять его много-много раз. Эбби подхватила Криса за руку и увела туда, где от песчаника закручивались к вышине пыльные дьяволы. Когда они разошлись возле здания библиотеки (легендарное строение, выглядящее так, будто его закрыли ещё до их рождения), она ожидала увидеть заместо морской глуби лишь серпик луны, венчающий далёкие горы, но желудок уязвимо сжался в зловещем предчувствии — страхе, что тьма причинит вред: ужас, от которого она годами не могла оправиться, нахлынул с цунамическою силой землетрясения, вызвав напряжённый всхлип: со вкусом мёртвых ласточек и ангелов с Альдебарана. Ни намёка на сладкую вату не было видно в тёмном океане над дворами и крышами, над Безымянным Ручьём, в самом деле, больше походило на заиндевевшую кротовую нору, чем на ночное небо. В самом деле, эти места исходились вдоль и поперёк ещё в полустёртой памяти начальной школы, Мелисса знала, что под знакомо погнутыми осинами и соснами, обрамляющими мощёный гранит, бояться нечего, но чем глубже она уходила от фонарей, от библиотечной развилки, тем плотнее разрасталось ощущение, что где-то там, в пустынной торфяной яме, её кто-то ждал. Небо из тёмного быстро сделалось беззвёздным, кишащим мигающими точками самолётов, сбитых с курса. В гигантском радиусе кругом не раздавалось ни звука. Она вышла к автобусной остановке, хиленький фонарь над которой был переломан и время от времени грузно моргал: в этом неверном сиянии, посреди треугольника жидко-горчичного свечения, стоял неизвестный и перебирал во рту леденец, свободной рукою придерживая телефон, не отрывая глаз от экрана. Кожа и ткани, мягко, гладко обтянувшие точёный профиль, чудились восковыми — будто пепельными, и глаза незнакомца так исполнились темени, что казалось, будто они светятся. По периметру тела его, с большим рвущим пылом, чем ранее, запекались тени, когда Мелисса заставила себя подойти ближе, хотя голова кружилась и норовила отвернуться в сторону, чтобы не прожечь сетчатку. Неупокоеннные… обычно обращали внимание первыми. Мутный тяжёлый аффект боязни объял косточки, как в тот раз, когда пришлось иметь дело с мёртвыми малышами, проживавшими в безлюдье торгового молла со сломанной системой климат-контроля. Ты же всегда была такой бесстрашной, Мелисса? Фантазия дружбы, нечто тождеством увлечения и опасливого морозца влекло её под перебивчивый свет, к мальчику, подвисшему в виртуальном мире. Тьма беспредельного расстилающегося пространства из ничего пачкала неуловимые волосы артериальной кровью, стоило засмотреться: будто ягодность растаяла на макушке… Клубника. Делающая голову похожей на млечник. Приятный оттенок, парусные лепестки агростеммы, зябь; цвет трепещущей сакуры, и цвет розовощёкой радости, как пореза. Слишком крупная концентрация цветных волос на квадратный метр. Богу ведомо, почему именно на остановке, в средоточении теней, как одушевлённом кошмаре из детства, в этом покинутом святостью месте, переполненном демонов, она встретила главное сокровище в своей несправедливо и невероятно короткой жизни. Умиротворяющая струнная мелодия-клёкот лилась по салону автобуса, когда они вдвоём ехали по домам. Напоминала полнометражные мультфильмы — хорошо пахло чем-то широколистным. Мелисса позабыла отсчитывать тёмные остановки, зато леденцовое существо, несмотря на пустошь сидений вокруг, подозвало её на соседнее место. У него на рюкзаке резвились крапивные и радужные козлята, желатин молний и змеек, какая-то нашивка, повествующая об астральном теле, громада деревянных значков, розовая гвоздика. — У вас есть церковь или собор какой? — спросил он, искря чёлку-дурман меж пальцев, как застуженную мазь. — Ты ведь местная? — Местная. Вы ходите в церковь? — В прошлом городе я проводил там все выходные. — И что делал? — Иногда читал «Вино из одуванчиков», но чаще всего рисовал, — в руках его образовалась наждачка вздутых блокнотных набросков — от фокусов в мозгу завелась сохлая, но щекотливая рыбка. — В основном прихожан. Могу нарисовать план храма, если попросишь. Мелисса засмотрелась на канву крысят, что колебалась по рельсополосам грифеля. Захотелось погладить его по рукам. Обладая она кольцом Гига, несомненно, так бы и сделала. — Ты классно рисуешь. Ты где-то учишься? — Спасибо. Учился, пока мы не переехали. — Тебе понравится здесь. Воздух пропах алкоголем и жареным мясом, и часто дожди идут, но тут очень красиво, и ты художник. — Художник, — нежный перекат фонем. — Ненавижу жареное мясо и дожди… но будет, что порисовать. — Так классно… Хочешь, вместе посадим салернский базилик? Или посмотрим на реабилитацию медведей? А почему вы переехали? — она провела ослабевшей костяшкой по царапинке рисунка, где он мелел, обвисая гремучим золотом, и только потом заметила, что тень мальчика, уставившись в прутяное окно, замолчала. Под линзой невинности-жара воспаление суставов крон кудряво украшало его голову, будто диадема из засечек и веточек. — Мама умерла. Её обожгло. — Извини, пожалуйста, — пролепетал язык и от стука памяти вдруг обмяк, полный воды-крови, будто из корня его вот-вот протирётся ромашка. — Ой. Я, кажется, видела её. Длинное платье, цветы… …пряный невнятный запах, скольжение шин, гудок руля… — Мою маму? — зрачки из молочной крошки чахоточно воззрились на её веснушки. — Ты что, можешь видеть умерших? Загробную жизнь? Типа, живых мертвецов?! — У нас так много кто может, — Мелисса засмеялась, думая про магическую визуальную азогнозию, про побитые оправы врачебных очков, про горшки с бализиками, про студента из Австралии, который облизывал сложными терминами куски плоти, скелеты и желатиновых монстров. — В смысле, здесь. — Правда? — Правда. И ты сможешь, если захочешь. — Разве это не страшно? — продолжил бояться цветноволосый мальчишка. Из окошка в лицо звеняще и кедрово бросалась заливчатая полоса рейда. Скорбь. Застывшая под воротом корневица была будто из хвощей свитая, и кайлы в ранах-разломах ядовито шипели. — «И сказал Симону Иисус: не бойся; отныне будешь ловить человеков», — Мелисса прозрачно улыбалась. — Призраки живут рядом с нами. Иногда даже в подвалах наших домов. Ты увидишь всё, что пожелаешь, если не будешь закрывать глаза. Автобус затормозил, пока мочалисто не остановился. Мелисса стиснула меж пальцев лямки переносного ангела. — Ты хочешь со мной дружить? — Наверное, да. Да. — И ты не боишься? — Типа того. Но хочется увидеть много крутых штук, прежде чем я постарею. — Сколько тебе? — Скоро четырнадцать. Я практически на смертном одре! — И ты не считаешь меня странной? — Только в позитивном ключе. Было приятно. Как пощупать калинов куст или задохнуться акацией. Оказаться под космами плакучей ивы. Склеиться с птичьим клювом, в котором болтались соломинки для гнезда. — Ты будешь находить меня в поразительных местах, — сказала она, когда смолевая топь разошлась под шинами чахлыми, звездоплавкими пластами. Она думала о побережье в соринках, перечёркнутом аляскинской радугой и шуршащими фантиками пальмовых деревьев. О чёрных подземных туннелях под арками в районах белоснежно выглаженных, угластых высоток. Занавешенных окнах на вторых этажах покинутых домов. Тенях, в которые вели кривые лестницы. Она вернулась домой с новым именем в полости рта и потеряла равновесие на выходе из коридора. Коленки зудели, разбитые на ровном месте. Стало жутко. Её ноги будто онемели, и она не смогла встать, пока не пришёл папа, наконец вернувшийся с охоты на морских котиков. В памяти ходуном ходили образы «Белого Вигвама», медово-медного сундука, кипариса, оплакивающего заранее мёртвых детей, ежевичной жвачки и остановки, до которой не доходил ни один автобус. Она нигде не была дома, нигде не была одна. Она была среди иволг, соек и свиристелей, в саду искусственных фруктов и плакун-травы, слушающая, как сипло свистят в далёком лесу Ситки пихтовые иголки.