Часть 3

Комната была душной. Слишком тихой. Слишком белой. Цзян Чэн лежал, уставившись в потолок. Лампа потрескивала где-то в углу. Палец дёрнулся под бинтами невольно, слабо. Он не чувствовал боли. Почти. Только зуд и стянутость, как будто тело стало чужим обугленным панцирем, плохо натянутым на кости. Он не слышал, как дверь открылась. Только лёгкое движение воздуха и знакомый, слишком лёгкий шаг. Едва раздражающе знакомый. — А-Чэн? Он не ответил. — Эй, — голос был мягкий, почти осторожный, каким Вэй Усянь никогда не говорил с ним раньше. — Ты спишь? Цзян Чэн моргнул. — Нет, — ответ прозвучал глухо, в горле пересохло. Тишина повисла между ними, как сеть. — Я… — Вэй Ин замялся. — Я… просто хотел… понять. Что случилось? Я слышал… факел, ожоги… Ты ведь чуть не… — Не знаю, — перебил Цзян Чэн, глядя прямо перед собой. — Я не помню. — Как не помнишь? — Не помню. Ничего. Ни вчера, ни позавчера. — Он прищурился. — Даже не помню, как снова оказался здесь. Вэй Усянь замолчал. Он подошёл ближе неуверенно, будто опасаясь напугать. — Но… ты ведь говорил со мной. Ты... ты был странный, но не до такой степени. Просто тихий. А потом… я слышал крики, прибежал, ты уже лежал на полу. Цзян Чэн оторвал взгляд от потолка и повернул голову. Его глаза были сухими. — Я правда не помню. Только… будто сон. Смазанный. Как под водой. Он не врал. Не совсем. Он и правда не хотел помнить. Тот вечер растворился в чёрных пятнах: боль, жар, шепот в голове "всё равно не нужен", "если ты сломаешься, он придёт", "может, наконец-то заметит" А потом был огонь. И пустота. Он помнил руки отца. Как держат. Как зовут. Но только это и оставалось светлым. Остальное хотелось вытолкнуть. Выжечь. Стереть. Вэй Усянь опустился на край кровати. Осторожно, чтобы не задеть. — А-Чэн… может, ты тогда просто… был не в себе? Из-за яда, или… — он сжал губы, — может, тебе кто-то что-то сделал? Цзян Чэн фыркнул. — Ты считаешь, что меня кто-то облил маслом и поджёг? — Я… я не знаю. Просто… — Вэй Ин растерянно повёл плечами, — ты ведь не стал бы… ну, сам… Цзян Чэн отвёл взгляд. И тут Вэй Усянь почувствовал это. Что-то острое, колкое не боль, нет, пустота. Будто сидел рядом с куклой, а не с братом. С тем, кто раньше всегда вспыхивал, спорил, смеялся, хмурился. А сейчас лишь оболочка. Сжавшаяся. Молчаливая. — А-Чэн… — тихо. — Уйди, Вэй Ин. — Я просто… — Я сказал уйди. Голос срывался, ломался на дыхании. Ни злости, ни страха. Только холод. Как вода на дне озера, где никто не дышит. Вэй Усянь ещё секунду колебался. Потом встал. У двери он обернулся, тихо: — Если… если ты всё-таки вспомнишь скажи. Пожалуйста. И вышел. Цзян Чэн снова остался один. С лампой, с бинтами. С пустотой, которую снова хотелось чем-нибудь заполнить. Хоть чем-то. Хоть болью. Пахло жасмином. В комнате было тепло, лампы в бумажных абажурах светили мягко, будто не хотели тревожить. Но тревога уже поселилась внутри. Вэй Усянь сидел на полу, прислонившись к ножке низкого стола. В одной руке он сжимал чашку, но давно уже не пил. Просто держал, чтобы что-то делать руками. Цзян Яньли сидела рядом, завернувшись в тонкий плед. Тихо. Рядом с ней всегда было спокойно, но не сейчас. Не в этом вечере. — Он сказал, что ничего не помнит, — пробормотал Вэй Ин. — Ни дня, ни двух. Просто… провал. — А-Чэн… — Яньли едва слышно выдохнула. — Он никогда не врал мне раньше. Никогда так… — Это не совсем ложь, — хрипло перебил её Вэй Усянь. — Это… как будто он не может даже себе признаться. Он сжал пальцы на чашке сильнее, настолько, что та едва не треснула. — Я не узнаю его. Он... как будто его больше нет. Как будто он внутри выжженный. Цзян Яньли опустила взгляд. — Я хотела поговорить с ним сегодня утром… — прошептала она. — Но он даже не посмотрел на меня. Сказал, что устал. Улыбнулся. Попросил закрыть дверь. В её голосе было то, что редко можно было услышать, страх. Не за тело. Не за раны. За то, что теряет брата, и не знает, как это остановить. — Я же видела, как он держался за руку отца… в ту ночь, — она уткнулась в плед. — Он не отпускал его. Как будто боялся, что тот исчезнет. А потом всё. Словно снова оттолкнули. Вэй Усянь стиснул зубы. — Думаешь… — он замолчал, потом выдохнул. — Думаешь, это как-то связано? Что он… себя… — Да, — твёрдо сказала Яньли. — Я думаю. Они замолчали. Часы шли. — Если он решит… — начал Вэй Ин, но не смог договорить. Только замер, широко раскрыв глаза. Яньли протянула руку, обняла его за плечи. Тихо, крепко. — Он не один. Мы рядом. Он не хочет умирать. Сердце Вэй Усяня колотилось, будто пыталось вырваться из грудной клетки. — Я хочу помочь. А не знаю как. — Мы не потеряем его, — сказала она мягко, но глаза её оставались тревожными. Она сделала паузу. — Ты ведь останешься с ним, да? — Да. Он встал, подошёл к окну. В саду был лунный свет. Где-то хлопнула ставня. — Я буду рядом. Даже если он меня ненавидит. Даже если молчит. Даже если прогоняет. Яньли тихо улыбнулась. — Он тебя не ненавидит. Просто… не знает, как жить, когда сердце болит так, будто его уже вырвали. И они сидели в тишине. Среди лунного света, беспомощные и полные любви. Пока где-то за стенами тот, кого они любили, медленно ломался сам об себя.