Часть 4

В комнате было тихо. Цзян Чэн лежал, глядя в потолок, и впервые за долгое время не чувствовал желания исчезнуть. Это не значило, что всё стало хорошо, просто стало чуть менее плохо. Он пил отвар, ел с рук прислуги, не спорил. У него всё ещё не было сил спорить. Или желания. Иногда в покои заходила сестра тихо, не задавая вопросов. Просто сядет рядом, посидит немного, дотронется и уходит. Иногда Вэй Усянь, шумно, с дурацкими фразами вроде: «Ну чё, не помер пока?», но в глазах всё равно тень, которую он прятал как мог. Но сегодня было нечто другое. Когда дверь скользнула в сторону, Цзян Чэн сразу понял это не они. Он узнал шаги. — Ваньинь, — голос был низким, спокойным. Фэнмянь держал в руках глиняную чашу с фруктами. — Ты не спишь? Он покачал головой. Цззян Фэнмянь вошёл и сел рядом. Было неловко. Так же, как всегда, но не до боли, как раньше. Цзян Чэн молчал. Думал, отец уйдёт через минуту. Но тот остался. — Это груши, — сказал он. — Отвар из них помогает от жара. Но я подумал… может, тебе просто хочется чего-то сладкого. Молчание. — Если не хочешь, я… — Хочу, — вырвалось у Цзян Чэна, почти автоматически. Отец кивнул, достал ломтик. Протянул. Цзян Чэн посмотрел на пальцы. На тонкие, красивые руки, которые он почти не знал. Он открыл рот, как в детстве. Как тогда, когда ему было едва пять. Мякоть была прохладной. Сладкой. — Спасибо, — выдохнул он, почти беззвучно. Отец кивнул. Протянул ещё один кусочек. Потом ещё. Их было трое: он, отец и тишина. Потом, когда груши закончились, Фэнмянь отложил чашу и осторожно провёл пальцами по его волосам. Медленно. Почти боязливо. Как будто просил прощения без слов. Цзян Чэн замер. Он не знал, можно ли плакать от такого. Он не чувствовал лица будто внутри всё расплавилось. Отец не отдёрнул руку. — Ты много пережил, — тихо сказал он. — И я… Он замолчал. И только спустя долгие секунды добавил: — Я сожалею, Ваньинь. Эти слова будто провалились сквозь грудь и остались там. Цзян Чэн не знал, как на них реагировать. Он просто сжал одеяло. — Я постараюсь быть рядом, — снова сказал отец. Пальцы скользнули по волосам ещё раз. Легко, с теплом. Цзян Чэн закрыл глаза. Горло сжало. Он не знал, можно ли поверить. Но хотелось. Очень хотелось. И это было началом. Комната наполнялась утренним светом, мягким и тёплым. Воздух пах отварами и прохладой свежевымытого пола. Цзян Чэн сидел на постели, укрывшись пледом, и смотрел, как отец поправляет пояс своего ханьфу и аккуратно надевает верхнюю накидку. — Я ненадолго, — сказал он, не оборачиваясь. — Утренняя тренировка. Нужно проследить за старшими адептами, чтобы не халтурили. Цзян Чэн ничего не ответил. «Он уйдёт. Сейчас. Снова уйдёт. И больше не вернётся. Он просто… забудет. Или снова станет таким, каким был раньше». Паника подступила к горлу, как рвота. Как горечь яда, которого он ещё не коснулся, но будто уже проглотил. Фэнмянь подошёл к двери. — Вернусь к обеду, — сказал он спокойно. — Попрошу принести тебе завтрак. Щелчок двери и в этот момент тело Цзян Чэна, будто действуя отдельно от разума, опрокинулось набок. Он скатился с постели, упав на колени. Мягко, почти театрально. Плечи дрожали. Губы приоткрылись, дыхание стало прерывистым. Шаги за спиной остановились. Затем быстро приблизились. — Ваньинь? Тепло рук сначала на плечах, потом под спиной. Его поднимают. Голос рядом, испуганный: — Ваньинь! Что случилось? Сын, ты слышишь меня? Цзян Чэн не открывает глаз. Лицо горячее от стыда, но сердце замирает от счастья: он остался. Он не ушёл. — Чёрт, — слышится шёпот отца. — Только не снова… Он подхватывает его на руки, аккуратно укладывает обратно в постель. Кладёт ладонь на лоб. — Температуры нет… — пробормотал он. — Что с тобой? Цзян Чэн слабо зашевелил пальцами. Притворно. Неуверенно. Губы дрогнули. — Голова… — еле слышно прошептал он. Он не знал, зачем продолжает. Это была глупость. Грязная, отчаянная ложь. Но Фэнмянь остался. Он гладил его по щеке, шептал что-то мягкое, подзывал слугу, приказывал принести воды и лекарств. А-Чэн приоткрыл глаза и впервые за долгое время увидел в лице отца страх. Беспокойство. Заботу. Он утонул в этом. Как утопленник в солнечной глади реки. И захотел ещё.