Встреча вторая. Во имя любви

      Стефан не знал особняк, представший перед ними, когда деревья заснеженной рощицы остались за спиной. Слуга де Бурбона, не боясь поворачиваться спиной, ехал впереди, ни разу не оглянувшись, и Стефан мог пока не прятать озабоченности, да и эта зимняя ночь хоть в чем-то была на его стороне, скрывая его лицо своей темнотой. Сами эти земли Стефан знал, Ее Величество Екатерина еще на празднование совершеннолетия Люка рассказала, что они принадлежат роду Валуа, находясь под управлением одного из верных слуг короны, но когда Люк Нарцисс женится, они станут ему свадебным подарком, как сыну того, кого она любит — это между ними, и как одному из самых преданных подданных — для всех прочих.       Воспоминание о Екатерине в очередной раз полоснуло по сердцу, и Стефан позволил себе в подступившей темноте поморщиться от боли. Он знал, что Она бы, как и Ренод, поддержала его — более того, постаралась бы извести весь род де Бурбонов так, что, вспоминая об этом, потомки содрогались бы веками. Но Стефан не допустил бы этого из чувства собственного достоинства, дворянской гордости, а, главное, великой любови к удивительной женщине, в которой он смог открыть то, что не видно было остальным, с ужасом называвшим ее «железной мадам» и «мадам Змея». А на самом деле она, с ранней юности настрадавшаяся от пренебрежения супруга и двора, самоотверженно защищала то, что ей было важно и дорого. Защитила бы и его, но были вещи, с которыми Стефан должен был справиться сам, не впутывая Ее. Внутренний голос верно подсказал уже после первых грязных намеков де Бурбона, что стоит держать все в тайне, чтобы не открыть их связь. Все оборачивалось так, что себя Стефану было уже не спасти, но он мог сделать это для своих близких. У него оставалось два дня…       До появившихся в темноте служебных помещений поместья оставалось несколько десятков лье, и кони немного ускорили шаг, торопясь оказаться в теплой конюшне, невольно ускоряя нежеланную, но необходимую встречу. «Моряк» спе́шился и кинул поводья так же внезапно «выросшему из-под земли» слуге. Тот невозмутимо подхватил поводья и взял под уздцы Ариона. Стефан не сомневался, что даже самый последний поварёнок в доме знает, кто он и зачем приехал в дом их господина, и это дополнительное унижение должно было лишний раз подавить его волю и гордость, но Стефан уже одел на лицо маску непроницаемого безразличия.        «Моряк» издевательски почтительно, с низким поклоном придержал створку, но сам в дом не вошел, закрыв дверь за спиной Стефана. В холле его уже ждал пожилой слуга. Стефан почему-то подумал, что тот примерно одного возраста с Гару, и мимолётно задумался, разделяет ли тот, разумеется, зная о них, пристрастия своего господина или безропотно выполняет приказы, как любой другой слуга? Странно как… Они стояли друг напротив друга — высокородный граф и простолюдин — и, возможно, были одинаково подневольны.       Слуга почтительно поклонился, на миг встретившись взглядами со Стефаном, но тут же развернулся и пошел по холлу вглубь дома. Стефан понял, конечно, что должен идти следом.       Дом показался ему небольшим снаружи, но внутри имел много коридоров, переходов, галерей и комнат. Три этажа, которые не определить было извне, днём освещались через хаотично расположенные узкие прорези окон, а ночами — множеством восковых свечей в витых подсвечниках. Сейчас, поздним вечером, были зажжены почти все. То и дело попадались бесшумно снующие по своим делам слуги. Один из них, по виду плотник, придирчиво рассматривал новую крепкую скамью в одном из переходов, даже портной в одной из комнат лишь на миг оторвался от своей работы, когда открылась дверь. Сам де Бурбон не двинулся, пока портной не сказал, что закончил и «Его Величество сможет одеть новый камзол уже завтра». Поклонившись на отпускающий его взмах руки короля, портной поклонился и ушел. Камердинер-старик прикрыл за ним двери. Все, что Стефан видел по дороге в этом доме, который жил привычной жизнью в давно устоявшемся распорядке дня, и то, как старый слуга невозмутимо остался стоять у двери, все указывало на то, что и он, граф Стефан Нарцисс, тоже теперь привычная для обитателей этого дома часть. Как лавка, которую мастерил тот плотник, как свеча, которую менял один из встреченных слуг, как камзол, что сейчас занимал на широком сундуке куда более почетное, чем его, место. Но непроницаемая маска на лице Стефана не дрогнула.       Де Бурбон наконец обернулся и лучезарно улыбнулся Стефану.       — Прекрасно, граф… — скользнул он откровенным взглядом с уровня глаз Стефана вниз, оглядывая его фигуру, словно бывалый барышник коня на ярмарке. — Вы поражаете меня, почти не делая досадных ошибок и позаботившись о своем состоянии на эту ночь. Я припоминаю, как болезненно бывает такое соитие с непривычки даже при старательной подготовке, и мне, признаться, было любопытно, как вы справитесь. Я доволен вашим послушанием и сдержу свое слово.       Дверь за спиной вновь чуть скрипнула створками, и стремительно обернувшийся Стефан задохнулся, едва стоя на ногах.       — Отец… — произнесли потрескавшиеся губы, Стефан больше понял это по их почти незаметному движению.       — Люк…       — Я держу свое слово, — прервав их, повторил де Бурбон, — и вы можете поговорить, прежде чем мы с вашим отцом, юноша, удалимся обсуждать скучные политические дела и условия вашего дальнейшего пребывания у меня в гостях.       Сколь много бы ни вертелось недостойных лорда слов на языке, Стефан понимал, что своим поступком он уже переступил за грань приличий и не стал тратить впустую время, которого у них с Люком, возможно, почти не будет. Де Бурбон вальяжно расположился в кресле неподалёку, оставаясь так близко, что слышал бы все, что счел бы любопытным, но им было безразлично. Они и взглядами могли говорить больше.       Люк был крайне изможден и, судя по хрипловатому дыханию, недавно перенес хворь. Его тело было скрыто под обычной рубахой небеленого полотна, какие носит чернь — грубоватой и поношеной, чтобы не жалко было выбросить или отдать на тряпки для пола, но сравнительно чистой. Всё, что видел Стефан, стерло последние сомнения и переживания. Что стоит его тело, его жизнь ради того, чтобы сына больше не коснулась рука палача. Люк был болезненно-бледен, но спина его оставалась прямой и из выразительных серо-голубых глаз никуда не исчезло их фамильное упрямство.       Было безразлично и то, что подумает де Бурбон. Стефан обнял сына сначала осторожно, боясь напугать неожиданным движением, но Люк не дернулся, не отпрянул, лишь коротко вздрогнул, когда рука отца коснулась его левого плеча. Пальцы отчетливо нащупали остатки припухлости, и Стефан понял, что сыну вывихнули плечо во время одной из пыток, и оно только совсем недавно начало заживать. Стефан хотел немного ослабить объятие, но тут уже сам Люк порывисто вжался в него, обнимая. Не вздрогнуть самому от прострелившей тело тупой боли Стефану удалось с трудом.       Они почти не говорили, но не могли наглядеться друг на друга. Продолжая одной рукой обнимать сына, Стефан чуть отпрянул, чтобы видеть его лицо, и, словно заново узнавая, водить по нему пальцами второй руки. Пульс в голубоватой вене на его виске бился так же рвано, как и в венах сына, которых мягко касалась ладонь. Он сделает все, ВСЕ, чтобы Люк не вернулся больше в промозглое подземелье, при этом спасет корону Валуа и чистое имя Екатерины. Невыполнимая задача. Но не для Стефана Нарцисса.       Когда руки стражников оторвали их друг от друга, Стефану казалось, что им дали слишком мало времени, хотя башенные часы расположенной неподалеку часовни пробили одиннадцать. Больше часа свидания, но разве это время для разлученных отца и сына, каждого по-своему пытаемых наваррским королем.       Стефан смотрел, как Люка уводят, пока камердинер не закрыл дверь извне. Как и Люк оборачивался, неловко спотыкаясь в тяжелых кандалах, не глядя под ноги, поскольку смотрел на отца. Они не были так уж близки до сих пор, и теперь оба остро жалели об этих зря потраченных годах.       — Я слушаю, почему должен выпустить твоего мальчишку из-под земли, — жесткий голос де Бурбона прозвучал словно пощечина. Если король Наварры переходил на столь фамильярное обращение, значит, больше не было в этой комнате лорда Нарцисса. — Распорядок дня Его пока Величества, короля Франциска, — напомнил Антуан, хотя Стефан и сам знал, о чём идет речь.       — Его Величество… — после паузы начал говорить Стефан, — просыпается около семи часов утра и примерно четверть часа занимается утренним туалетом. До завтрака, который подают в девять, он немного гуляет с Ее Величеством королевой Марией или со своим братом Себастьяном и читает почту. Если там находится что-то срочное, что привлекает его внимание, он может отменить прогулку и заниматься письмом. После завтрака…       Стефан рассказывал почти по минутам день своего короля, а его соперник все откровеннее кривил полные губы, заметно возбуждаясь, очевидно, от вида вынужденного предавать лорда.       — Я прикажу перевести твоего сына из подвала, — посулил де Бурбон после того, как Стефан закончил повествование тем, что в десять вечера за королем и королевой закрываются двери спальни, и там уж он не провидец утверждать, что именно происходит в покоях супругов. Антуан еще немного выдержал издевательскую паузу, прежде чем прервать ее, заставив напряженного до предела ожиданием Стефана нервно вскинуть голову. — Во дворце среди прислуги есть мои люди, но они не вхожи в ближний круг, в отличие от тебя, но то, что мне известно, по времени и действиям совпадает с тем, что ты мне рассказал. Верность это прекрасно, но ещё вернее ты оценил стоимость жизни своего наследника.       Де Бурбон позвонил в стоящий на столике колокольчик и приказал вошедшему выполнять приказ «касательно мальчишки». Раздался короткий ответ стража и, едва двери тихо хлопнули, закрываясь, де Бурбон подошел к выходящему в одну из внутренних галерей окну, подзывая за собой Стефана. Оказавшись рядом, Нарцисс увидел, как Люка ведут по ней в сторону выхода из дома. Где-то в кустах за его пределами сейчас прятался Ренод, и Стефан молился, чтобы тот не упустил стражей, которые увезут Люка.       — А теперь… — едва окружавшая молодого пленника охрана скрылась из вида, де Бурбон с намеком посмотрел на Стефана.       В следующий миг плеч невесомо коснулись руки. Стефан заметил искривленные возрастом морщинистые пальцы старого камердинера, прежде чем те сняли с него перевязь и занялись камзолом.       В оказавшейся по соседству с первой комнатой купальне Стефан, стараясь отрешиться, вспоминал Екатерину, пока следом за камзолом его освободили от остальной одежды, и после ванны де Бурбон нетерпеливо накинул на него простынь и подтолкнул к ступенькам кровати. Даже понимая, что тот уже погубил его и что ничего не вернуть и не изменить, Стефан думал о Екатерине и знал, что будет думать о ней и помнить ее всегда. Только не должен он, оскверненный и помеченный развратным королем везде, где только возможно, пачкать и ее. Она — королева-мать, и пусть за ней — Медичи — немало грехов, Стефан не собирался добавлять к списку еще один.       — Сегодня я не стану торопиться и растяну удовольствие…       Руки де Бурбона, едва касаясь, поглаживали бедра, медленно опускаясь вниз к простыням, сжимали ягодицы, отчего тело Стефана непроизвольно выгибалось, волнами нервной дрожи еще больше возбуждая и раззадоривая царственного содомита. Де Бурбон играл на его нервах, оттягивая неизбежное, издевательски шептал то в одно ухо, то в другое, перемежая слова покусываниями и ласками языком. В то же время его руки не останавливались ни на секунду. Стефан чувствовал эти омерзительно теплые и влажные от возбуждения ладони то на пояснице, то на животе, то сдавливающими яички до тех пор, пока стон не вырывался сквозь плотно сжатые губы. Не давая ему перевести дух, король перешел на внутреннюю сторону бедра, где стал больно щипать чувствительную кожу, не давая выгибаться, прижимая при этом к кровати своим мощным телом. Вскрик боли своего любовника поневоле король погасил очередным поцелуем, укусив за верхнюю губу и вслед за этим сразу тремя пальцами проник в его тело.       — Не девственник уже, но какой же ты узкий и горячий… Вколотиться бы в тебя сейчас разом и до упора, но ты такой сухой… А сегодня мне мало получить тебя единожды…       Де Бурбон мази из знакомого горшочка не жалел, но пока от него ничего другого не требовали, Стефан вел себя послушно, но безразлично, не изображая то, чего не было и в помине. Король Наварры сам выбрал такие правила, вынужденная покорность Стефана возбуждала его, а тот помнил данное самому себе обещание выдержать все ради конечной цели. И Нарцисс лишь вздрогнул, когда, коленями разведя в стороны его ноги, де Бурбон приставил свой детородный орган к срамному отверстию и с напором, не обращая внимания на глухой вскрик партнера, одним движением преодолел его сопротивление.       Уверенное движение вперед до конца, сквозь распирающую тело боль, словно господин, утверждающий свое право. Тут же почти до конца выход из тела, причиняющий, несмотря на мазь, не меньшую муку — плоть до сих пор натерта и, кажется, воспалена так, что каждое касание внутри отзывается острой болью.       Уже не было сил на отвращение, казалось, что все это происходило не с ним. Стефан принял для себя сделанный выбор и видел только цель, до которой надо добраться, хоть одним бренным телом без проклятой теперь души, но доползти. Истинный католик, он и представить себе не мог, что дойдет до такого, и только конечная цель не давала покончить со всем естественным для мужчины и воина способом. Таких грешников, как он, и так хоронят за оградой… Еще успеется…       Де Бурбон в очередной раз особенно яростно и глубоко проник в его тело, вдруг замер и, вжавшись влажным лбом в грудь, затрясся в экстазе. И вновь Стефана затопило отчаянием только от одного осознания, что король Антуан только что осквернил его тело своим семенем.       — Я подумаю, как оставить тебя при моем дворе или даже при себе, — сощурился Антуан. — Может, ты даже займешь старые покои своего прелестного сына. Или я поселю вас в соседних. Я вдруг подумал, что вы оба хорошо смотрелись бы в моей постели.       Нависнув над ним, не выходя, де Бурбон открыто издевался, провоцируя, мерзкими поцелуями клеймя губы, зажмуренные веки, пульсирующую вену на шее под подбородком, а Стефан лишь плотнее стискивал зубы, чтобы не вцепиться ими в ненавистное горло. Ему было плевать на себя и свой позор, но он должен вытащить сына, прежде чем сгорит в огне инквизиции, желательно утащив с собой и наваррского мерзавца.       — Не расстраивайся так сразу… — де Бурбон отвратительно ласково поглаживал бедра Стефана, вжимая его в себя, но выходить из него до сих пор твердым органом не спешил. — Не всегда с первого раза оценишь всю прелесть таких отношений, и даже со второго или пятого. Но ты довольно скоро привыкнешь и сам будешь искать встреч. Главное — чаще их повторять.       Де Бурбон многообещающе усмехнулся любовнику, напоследок намеренно толкнувшись в обнаруженное им чувствительное место. Стефан невольно вздрогнул — больше позыв тела, чем осознанное желание сотней мурашек покрыло кожу.       — Сейчас мы отужинаем, — с неприятным звуком король Наварры наконец вышел из него, — и продолжим.       От мысли, что это был лишь первый раз в эту ночь, несмотря на то, что де Бурбон предупреждал о больших своих планах на него, сжигаемый болью телесной и душевной Стефан лишь еще сильнее зажмурил глаза, когда раздался стук в дверь.       Де Бурбон разрешил войти, а Стефан передумал открывать глаза, чтобы не знать, кто именно видит его в таком недвусмысленном виде в постели короля. Сам де Бурбон не настаивал на другом, Стефан лишь понял, что он вылез из кровати. После звука удаляющихся шагов раздался шелест бумаги, какое-то время стояла тишина, и вновь чуть слышно хлопнула дверь.       — Мой человек при дворе Франциска, — после звука возвращающихся шагов раздался мурлыкающий голос наваррского короля над самым ухом, — доложил, что король занемог после трапезы. Грешат на желе, которое за ужином ел только он. Лекарь клятвенно обещает поставить Франциска на ноги к коронации, но это вынуждает меня поменять планы. Я хотел бы связать тебя с этим отравлением, но ты был у меня, а мой шпион независимо от тебя частично подтвердил расписание Франциска. Так что как бы я не желал обратного, отравление — случайность или совпадение. Мне придется изменить первоначальный план, твою роль в нем я озвучу позже, а пока продолжим…       Стефан уже не противился бесцеремонно накрывшим его рот губам, просто ждал, когда пройдет эта проклятая ночь, и де Бурбон наконец отпустит его.

***

      Он молился, чтобы эта ночь поскорее закончилась. Он не хотел смотреть, но начальник стражи сказал ему, что и за это неповиновение ответит отец. А Люк все не мог осознать, на что тот уже пошел ради него. Капитан короля Наварры лишь похохатывал, глядя, как наполняются ужасом глаза, делая серое от пыток и заключения в подземелье лицо теперь уже черным от оседающего на сердце груза вины. И если до этого момента Люк жил ожиданием момента, когда получится сбежать или хотя бы умереть с честью, то теперь ему было понятно, что он не станет даже мыслить о таком.       Его остановили в галерее, что вела в подземелье, и подвели к парапету. Сначала в спальне внизу, как Люк понял по наличию огромной кровати, ничего не происходило, а потом вошли король и отец.       И вот Люк смотрел, как царственный содомит уже в который раз берет бьющееся словно в агонии тело под собой, и руки зудели огреть его по затылку чем-нибудь тяжелым и стащить с отца. Но его руки были скованы кандальной цепью, а отец — им самим в руках наваррской стражи.       — Уводить щенка? — раздался за спиной равнодушный голос одного из стражников.       — Уже можно, — усмехнулся капитан, а Люк не мог отвести глаз от измученно распластавшегося на кровати отца.       Король Антуан что-то приказал, отец с трудом поднялся и направился к креслу с одеждой. Прежде чем он оделся, король вжал жертву спиной в один из столбов кровати и, схватив за волосы, грубо поцеловал. Оставшийся один на несколько мгновений отец, пока в комнату не вошел слуга, позволил гримасе боли скользнуть по лицу и слепо посмотрел в сторону галереи, на которой стоял Люк с охраной. Тот понял, что отец не видит его, но его больной, обреченный и вместе с тем решительный взгляд врезался в память, чтобы остаться там навсегда.       Отца вывели из спальни и очевидно — из дома, а в сердце Люка все ярче разгоралась холодная ненависть к царственному насильнику…