Столпы веры, правды и преданности

      — Ни слова…       — Ваше Высокопреосвященство, клянусь…       — Вам ли клясться, находясь в столь непотребном виде?       Кардинал лишь немного повысил звучный голос, привычный читать проповеди и выносить приговоры, но всем присутствующим этой ночью в конюшне почудилось, словно не только снаружи громыхнул гром и разверзлись хляби небесные. По крыше застучал хлынувший внезапно совсем не зимний ливень пополам с градом, и все вместе это вывело Франциска из оцепенения, в которое он впал, едва вошел в конюшню вслед за кардиналом и, поспешив на крик и шумную возню, застыл соляным столбом подобно жене Лота при виде происходящего. Двоих из участников греховного действа молодой король знал, и согласия между ними не было. Третий был Франциску незнаком, но его жестокие действия говорили о том, что лорд Нарцисс один.       В том, что творили с графом, его доброй воли не было, но Франциск почувствовал дурноту от мерзости происходящего. Он слышал о подобном грехе среди мужчин, даже читал о богопротивных нравах языческого Рима, но никогда не видел такого своими глазами. Это было… Отвратительно.       — Ваше Высокопреосвященство, — однако, не внял голосу разума король Антуан, — все знают, как низко пали нравы при дворе королевы-матери. Поведение графа, ее фаворита, — обычное дело при французском дворе, и этот лорд…       — Сам связал себе руки, сам накинул удушающую при малейшем движении петлю на шею, и сам же разрезал, не имея при себе даже кинжала, одежду.       Глаза кардинала все больше темнели от гнева, но это мог видеть стоящий рядом с ним Франциск, а не Антуан, спешно оправлявший платье в полумраке дальнего стойла, куда едва доставал свет факела. Иначе бы король Наварры непременно замолк, предпочтя держаться за несомненно шатающийся под ним свой собственный трон, позабыв о каких-либо притязаниях на чужой, а еще лучше подумал бы о спасении души и сохранении головы на плечах. Отрицать очевидное, гневя священнослужителя такого ранга…       — Я никогда не утверждал, что Святому престолу угодны все мои деяния, — продолжал, вскинув голову, венценосный наглец, — и имею свои слабости духа и тела, которыми и воспользовался граф, соблазнив меня и моего слугу на игры, отягчающие и без того греховное соитие.       — Еще одно слово, и петля с шеи этого грешника затянется на вашей, король Антуан Наваррский, — даже не словами, а взглядом и ледяным обличающим тоном хлестал кардинал, так что открывший было рот для возражений де Бурбон наконец замолк, явно проглотив новый поток лжи. — Я много видел на своем веку, Ваше грешное Величество, и знаю, как выглядят раны, нанесенные самоубийцами и бичующими себя во искупление, а как — причиненные другими. И когда человек сам режет и рвёт на себе одежду, края ткани всегда получаются неровными, с торчащими нитками, даже кинжал режет рваными рывками, потому что усилие прикладывается совсем другого характера.       — К тому же мы слышали ваши признания в попытке отравления законного короля и захвате французского трона, — обрел голос Франциск и, видимо, этими словами попал в цель, поскольку Антуан заметно побледнел. От обвинений в содомии он если бы не открестился, то купил бы отпущение грехов и отделался бы порицанием церкви, на которую и так плевал, меняя взгляды и вероисповедание в зависимости от того, кто ему был нужен в сторонниках в настоящий момент. А вот обвинение в узурпации трона попахивало мечом палача.       — Уберите руку с рукояти кинжала, идальго, — не глядя на испанца, добавил кардинал, — не обременяйте свою душу виной за убийство короля и священнослужителя высшего ранга. Не выйдет. Оружие бросьте на землю — свидетелей ваших «подвигов» значительно больше.       Когда они вошли на конюшню, охрана получила приказ следовать на расстоянии, находясь поблизости, чтобы при необходимости успеть вмешаться. Франциск увидел по лицам де Бурбона и его слуги, что те наконец осознали окончательный крах своих надежд, услышал за спиной шорох сена под сапогами стражников и приблизился к лежавшему в лохмотьях некогда богатого камзола графу, за все прошедшее время не произнесшему ни слова и, кажется, даже не дышащему. Возможно, он даже был уже мёртв…       Раздавленный произошедшим срывом планов Антуан Франциску был безразличен, а вот лорда Нарцисса он, повинуясь порыву милосердия, закрыл собой от нескромных взглядов, так что стражники увидели лишь черные от кровоподтеков длинные ноги. Рывком скинув с себя плащ, Франциск накрыл им Стефана и присел, закрывая его лицо краем капюшона.       — Вы свидетели грешного непотребства, — послышался голос кардинала, — за которое ответят все его участники. Мера наказания будет выбрана каждому по его вине. Властью, данной мне Папой, до момента суда я приказываю препроводить Его Величество короля Наварры Антуана де Бурбона под домашний арест с запретом покидать принадлежащее ему имение до оглашения приговора. Его слугу арестовать. Король Франциск решит, где тот будет содержаться.       — Я — подданный наваррского двора! — угрюмо блеснул карими глазами испанец, несмотря на гневные взгляды короля Антуана в свою сторону, все же подав голос.       — Его Величество Антуан пусть сначала сохранит жизнь, — с тихим негодованием, внушающим ужас больший, чем крик, посмотрел в его сторону кардинал, — а потом уже будет думать о подданных. Чтобы вам не оказаться в одиночестве, когда славящаяся своей святой инквизицией Испания, подданным которой вы прежде всего являетесь, вынесет решение о вашей судьбе.       Кардинал более не удостоил испанца даже взглядом, когда того, скрутив, уволокли два стражника. Остальные четверо стояли в ожидании приказов.       — Ваше Величество, — кардинал приблизился к Франциску, так и стоящему на коленях над неподвижно распростертым истерзанным телом.       — Оставлять де Бурбона под присмотром его же стражи неразумно, — тихо заговорил тот, лишь немного повернувшись к кардиналу, чтобы стоящие за его спиной стражники не опознали лорда Нарцисса, которого хорошо знали все при дворе. — Поэтому я хочу просить вас остаться с вашими и моими людьми здесь и дождаться, когда я пришлю отряд для охраны короля Наварры. Мне хватит и одного стража, чтобы вернуться обратно.       — С мадемуазель фрейлиной, не боящейся путешествовать без служанки или охранника, и бесчувственным пассажиром в одной карете? — кардинал поджал узкие губы, поняв все, что Франциск только собирался сказать, но отнёсся к этому без одобрения.       — Я сам решу, где будет содержаться в заточении… мой подданный, — молодой король запнулся, старательно избегая произносить имена. — При всей очевидности совершенного им тяжкого греха нельзя отрицать, что на него оказывалось давление угрозой жизни родного ему по крови человека. И при всём этом он, судя по услышанным нами словам, отказывался предавать своего короля.       — Вы милосердный монарх, Ваше Величество, — склонил голову кардинал, — уверенный, что услышал именно то, что говорите сейчас мне. Слова «Вы так уверены» можно трактовать как отказ вашего подданного от предательства, а можно — как его сомнение, что поручаемое ему выполнимо.       — Я признаю вашу правоту, Ваше Высокопреосвященство, — понуро кивнул Франциск, — но не хочу выносить приговор, не выслушав признание самого обвиняемого.       — Даже приговоренный к смерти имеет право на последнюю исповедь, — согласился кардинал. — От своего имени я передаю вам право решать судьбу вашего подданного. Более того, лично готов оказать духовную поддержку молодому королю в столь непростом и щекотливом положении.       Услышав эти слова, Франциск вспомнил свои совсем недавние раздумья и горько усмехнулся, подумав, что вот только он благодарил Господа, что ему не приходится действиями подтверждать верность Риму и Ватикану, как тут же сложилась ситуация, в разрешении которой он не имеет права ошибиться, потому что на кону человеческая жизнь и честь. Жизнь того, кто восхищал его своим умом. По канонам католической веры лорд Нарцисс должен быть позорно казнен или отдан в руки монахов, что в обоих случаях повлечет за собой один и тот же финал раньше или позже. Но граф был явно принужден к совершаемому над ним непотребству, и это удерживало Франциска от ожидаемого от него кардиналом решения.       — Уведите, пожалуйста, стражу, чтобы я мог вынести пострадавшего к карете, — решившись, попросил Франциск.       — Вы, Ваше Величество? — кардинал не сдержал удивления.       — Кто же еще? — Франциск поднял голову. — Я не хочу, чтобы стражи видели его лицо. Как бы я ни запрещал, слухи разнесутся, и это будет позор, который потом ничем не смыть. А я хочу разобраться и понять, что и почему произошло. Моя мать доверяла… ему много лет, а вам лучше многих известно, как придирчиво в семье Медичи выбирают приближенных.       — Королева-мать вряд ли бы ошиблась в человеке так фатально, — смягчился кардинал. Екатерина Медичи была родней Папы Льва Десятого, и кардинал не раз был свидетелем, как тот безошибочно определял, предан ли ему человек или нет. — Хорошо, я также обещаю не спешить с выводами и дать вам шанс вынести справедливый и достойный приговор. Последствия неминуемо будут, но я повинуюсь вашему решению, Ваше Величество.       Франциск вздохнул, понимая, какой тяжелый ему предстоит экзамен. Не потерять протекцию Папы и поддержку рода Валуа Ватиканом и при этом принять справедливое решение. Кардинал проницательно посмотрел на него и, ничего более не сказав, отошел к стражникам, велев им отвернуться. На удачу Франциска лорд Нарцисс пришел в себя и попытался сесть, хрипло застонав от боли.       — Сейчас вы постараетесь встать и с моей помощью дойдете до кареты, — приглушенно, но твердо, произнес Франциск. Граф подобрался, услышав властный голос. — Вас сейчас никто, кроме меня, не видит. Поправьте платье, а сверху вас прикроет мой плащ.       Нарцисс ничего не сказал, но Франциск увидел, как тот завозился под плащом и начал вставать, судорожно вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в полы плаща. Король, не чинясь, надвинул глубокий капюшон на его голову и придержал графа за плечи, пока тот кое-как связал негнущимися пальцами оставшиеся от одежды лохмотья, чтобы не было так уж очевидно их состояние. Когда Нарцисс все так же молча чуть коснулся ладонью груди короля, Франциск отпустил его, перед этим поправив на нем полы своего плаща.       Когда они вышли, король возблагодарил всех святых за особенно темную ночь. Карета стояла не поодаль, как они ее оставили, а так плотно к стене конюшни, что Франциск из двери подтолкнул шатающегося Стефана сразу на лесенку кареты. Когда кардинал успел отдать такой приказ? Как и разогнать зевак. Во дворе было пустынно, лишь кучер кардинала сидел на облучке, то и дело посматривая по сторонам. Видимо, это он или мадемуазель Лола приказали, ведь непогода загнала прислугу в дом. Хотя Франциску, когда он садился в карету, показалось, что он заметил в одном из освещённых окон силуэт невысокого человека.       — Ваше Величество, прошу вас выслушать нечто очень важное.       Франциск почему-то не удивился спокойствию фрейлины, уже устроившей голову вновь потерявшего сознание графа на своих коленях, словно после всего увиденного и услышанного его сложнее стало удивить.       — У вас есть время, пока мы возвращаемся в замок, где я должен буду определить графа в камеру для заключения, — сухо произнес он.       — Как и решить его будущее, — склонила голову девушка.       Кучер захлопнул дверцу, карета медленно тронулась по размокшей от дождя земле, и Лола понадеялась, что это знак, и небеса все же на стороне не просто столпов веры, а прежде всего — правды и преданности.

***

      Грызущая боль во всем теле напомнила о своей причине до того, как Стефан полностью выплыл из забытья. Он смог собраться с силами и последовать словам короля Франциска, но едва в карете попытался сесть, готовясь к вспышке боли, как его голова коснулась колен, покрытых дорожной юбкой из тёплого сукна, и Стефан уплыл во тьму. Он лишился чувств и только сейчас приходил в себя. Сквозь приоткрытые веки глаза увидели темноту, которую он заслуживал.       — Вы можете говорить?       А вот голос — нет.       Стефан снова открыл слезящиеся от боли глаза и проследил взглядом каменную кладку серых стен, единственный факел рядом с окованной дверью, ведро для испражнений и кувшин с водой по другую сторону лежанки и наконец остановился на посетителе.       — Лекарь только что ушел и велел, чтобы вы не двигались.       Король Франциск присел, не побрезговав грязным даже на вид табуретом, хотя скорее всего тот был просто сколочен плотником из простого дерева, а не краснодеревщиком — из лучших его пород. Это для дворцовой мебели придирчиво выбирали, а в казематах и рухлядь попроще сгодится. Приговоренным не положены удобства, им не до красоты.       — Зачем, Ваше Величество? — прошептал Стефан одними губами, тут же отводя взгляд, словно даже так он мог несмываемой с души грязью запачкать молодого короля.       — Сначала я. Зачем? — прозвучал сердитый молодой голос, как показалось Нарциссу, на миг дрогнувший.       Стефан мог бы оправдаться, поведав о угрозах жизни и чести сына и объяснить, почему он не пришел к королю после первых же посланий, уверенный, что де Бурбон все равно выкрутился бы. Но он хотел сделать так, чтобы тот был повержен полностью, абсолютно, и после первого же соития с ним, оставившем на душе несмываемое ощущение мерзости, Стефан вдруг понял, что цена сделки ему теперь не важна. Он будет скучать по Екатерине и всегда хранить память о ней — на этом ли свете или на том — но касаться ее более не имеет права.       — Граф, — игнорируя его непочтительное поведение, король Франциск был терпелив, — сейчас ночь, завтра коронация, но после я не смогу откладывать решение вашей судьбы. Несмотря на смягчающие обстоятельства, Ватикан в лице кардинала будет ждать от меня определенных шагов.       Стефан едва заметно вздрогнул. Значит, он помещен в тюрьму не за предательство короны, а по требованию Рима? Хотя, в сущности, какая разница, из-за чего и каким способом его голова покатится с плеч.       — Неужели вам все равно?       А ведь король прав… Люк на свободе, Ренод обещал стать сыну верным слугой и другом. План Стефана все же достиг своей цели, пусть и немного другим путем. Он просил Лолу завлечь короля Франциска к поместью Антуана де Бурбона, а мэтра Эжена — завалить основную дорогу стволом дерева, заставив кардинала поехать другой, чтобы Франциск и кардинал увидели и услышали планы и действия наваррского короля — так и случилось, и не иначе как справедливая судьба привела их в конюшню.       — Я буду настаивать на закрытом разбирательстве, — продолжал Франциск, — но если вы будете молчать и упорствовать, решение вашей судьбы будет очевидным. Я всегда знал, что вы не тот, кем пытаетесь казаться при дворе, и своим поведением сейчас вы только убеждаете меня в этом. Но для кардинала законы церкви важнее благородства. Вы — боец, человек, никогда не сдающийся обстоятельствам. Сколько я вас помню, вы всегда поражали меня своей неуемной любовью к жизни, амбициями, мечтами, к которым упорно шли. И сейчас я не понимаю, почему вы, попав в такой переплет не по своей вине, вдруг бездействуете.       Этот мальчик-король, любимое дитя Екатерины, мудр и милосерден не по годам. Самоубийственно для властителя. А еще слишком мало знает жизнь. Стефан тоже вырос не в хлеву, но грязи и до наваррского ублюдка видел предостаточно. И насилия, начавшегося с понуканий собственного отца. Что он, пятнадцатилетний мальчишка, тогда понимал, а, главное, мог сделать против тирании отца? И он раз за разом насиловал собственную юную жену, убежденный в своем праве мужа и не понимая, что делает, потому что отец требовал наследника. И вот теперь кара настигла его. Что ты бросаешь в мир, то рано или поздно к тебе возвращается. Но сейчас Стефан не думал о себе. Сын будет жить, а он не может. Не станет. Не таким…       — Если вы опасаетесь, что поверят не вам, а Антуану, — продолжал гадать о причинах молчания Стефана Франциск, — так король Наварры также помещен под домашний арест. Сейчас при дворе слишком много важных персон, и не стоит привлекать внимание к этому происшествию. Поэтому объявят, что король Наварры занемог и не сможет присутствовать на коронации, а после завершения торжеств Его Высокопреосвященство решит его судьбу. Но пока он такой же обвиняемый, как и вы. И как дон Сезар де Монтегро.       Антуан де Бурбон больше не сможет претендовать на французский трон. Это главное. Хотя Стефан понимал, что от остального тот откупится, выкрутится. Испания и Ватикан не станут начинать войну из-за попавшегося на горячем царственного содомита. Вероятно, пожертвуют его прихвостнем, на том и сойдутся. А то, что Стефан был принужден, Рим не волнует. Участвовал в свальном грехе, тело извергло семя — виновен. Но он и сам не хотел таким жить. Все закончилось для него, еще живого, но душа уже растоптана.       Франциск вздохнул и поднялся. Медленные шаги удалялись к двери, готовые в любой момент замереть. Но Стефан так и не произнес ни слова, и засов гулко лязгнул в пазах, отрезая его от короля.

***

      — Вы что положили?! Салфетки должны быть синими! Синими, а не бледным подобием!       Королева-мать рвала и метала, посчитав цвет салфеток для торжественного обеда недостаточно синим, хотя сама же одобрила их двумя днями ранее. Но тогда несносный Стефан, граф Нарцисс, не пропал еще, словно канув в воду. Екатерина собиралась снова прижать к стенке генерала Ренода, но бедный Франциск слег с коликами, и она неотлучно находилась подле сына, пока Мария занималась подготовкой к коронации. Лекари угрозы жизни короля не нашли, уже на следующий день он почувствовал себя намного лучше, и Екатерина приказала позвать к себе Ренода. Но ей доложили, что Его Величество отпустил генерала навестить больного дядюшку до того, как почти двое суток он не сможет этого сделать по причине охраны торжеств.       Екатерина чувствовала беду, ее сердце никогда не ошибалось. Но этот прием то и дело требовал внимания, и вместо того, чтобы самой поехать домой к Стефану, Екатерина была вынуждена контролировать какие-то дрянные салфетки.       Одна из них полетела в стоящую рядом служанку, хлестнув ту по лицу, словно пощечиной. Девушка лишь едва заметно вздрогнула, когда ее голова непроизвольно дернулась в сторону. Она боялась пошевелиться, чтобы еще сильнее не разозлить изволившую гневаться королеву-мать. А Екатерина вдруг замерла — перед глазами на короткий миг встало такое же бледное лицо Стефана.       Резко развернувшись на каблучках, королева-мать осыпала раздраженным веером салфеток перепуганно оцепеневших слуг и быстрыми шагами скрылась в галерее, ведущей в покои сына и невестки.       — Франциск куда-то уехал днем, — разочаровала ее Мария, — передав через слугу, чтобы мы не беспокоились. Он с охраной и вернется до ужина.       Екатерина не стала ничего рассказывать невестке, вполне правдоподобно смутившись, что несвойственно себе волнуется перед столь значимым для любимого сына событием. Мария с улыбкой осторожно порекомендовала королеве-матери отдохнуть, потому что столько салфеток, расшитых золотыми лилиями, у них нет. Екатерина поняла намек и, попросив сообщить ей, когда Франциск вернется, покинула его с Марией покои.       Ренода ожидаемо нигде не было, и Екатерина мысленно пообещала «любимому дядюшке», что его хватит такой удар, от которого он долго с постели не встанет. Она еще подумает, сколько тот будет искупать свою вину за ее растущий страх.       К вечеру тот уверенно начал перерастать в ужас — необъяснимый, потому что ничего нового не произошло. Наоборот, ей доложили, что Франциск вернулся, с ним все в порядке, но он просил не беспокоить его до ужина, чтобы заняться важными делами. Эти-то дела почему-то и не понравились Екатерине.       Она пыталась отвлечься, в который раз придирчиво рассматривая расстановку кресел и красоту рисунка герба дома Валуа на обозначающих, где чье место, карточках. Стражники около дверей изображали статуи, испуганно косясь на нее через прорези для глаз в своих шлемах.       — Ваше Величество, — донесся голос, когда Екатерина отошла от стола, закончив проверять расстояние между приборами.       Обернувшись, королева-мать увидела одного из стражников отряда Ренода. Впрочем, и тот предпочел подождать, когда она отойдет от острых предметов подальше.       — Вас, — продолжил стражник, — ждет в ваших покоях…       Екатерина не дала бедняге договорить, ураганом сорвавшись с места так, что несколько ножей на крайних местах все же нарушили идеальную композицию. Ей было все равно, Стефан это или Ренод, она больше не в состоянии была сдерживать тревогу.       Не реагируя на шарахающихся от нее по дороге придворных, Екатерина ворвалась в свою комнату:       — Вы же прекрасно понимаете, что я не отстану, пока все не узнаю?!