Тайное становится явным

      — Ваше Величество, я…       — Закройте за собой дверь, генерал Ренод, поскольку я тоже никого из присутствующих отсюда не выпущу, пока не узнаю всего, что творится за моей спиной.       Ренод перевел взгляд с рассерженной королевы-матери на появившегося из полумрака алькова в сопровождении понуро опустившей голову мадемуазель Лолы короля и, скованно поклонившись, выполнил приказ. Король Франциск смотрел на собравшихся сурово и, несмотря на позднее ночное время, слово свое явно намеревался сдержать.       Дойдя до стоящего рядом с письменным столом кресла, Франциск неожиданно для присутствующих не стал устраиваться в нем, а присел на край резной столешницы. Оперевшись руками, молодой король кивнул на то самое кресло:       — Начните вы, генерал. Позволяю вам присесть.       Ренод уже понял, что время недомолвок пришло к концу. По настроению Франциска генерал предположил, что план его лорда сработал, но подробностей, учитывая, что был занят спасением молодого лорда Люка, еще не знал. События этого дня развивались стремительно, перейдя в не менее насыщенные вечер и, судя по всему, ночь. Присутствие короля в покоях матери тоже было объяснимо — все знали, что лорд Нарцисс приближен к королеве-матери, и король Франциск вполне мог поговорить с ней об увиденном. Но что именно видел король? Франциск был всё еще по-юношески непосредственен, но только в первые минуты того или иного поразившего его события, а после брал себя в руки, и прочитать эмоции на его лице было сложно даже той, что бессильно осела сейчас на стоявший у камина диван.       — Хотя, пожалуй, начну я, — навис над генералом Франциск, едва Ренод занял указанное кресло. — В преисподнюю этикет, не время. Я буду откровенен и от вас требую того же. Все, что здесь будет сказано, здесь же и останется. Касательно ваших интриг вне этих стен… Я отчего-то уверен, что вы все так или иначе были в курсе происходящего, а значит, не дадите повода досужим сплетникам. Итак, несколько часов назад лорд Нарцисс был обнаружен мною и кардиналом Франчески в компании короля Наваррского и его испанского слуги. В очень… тесной компании, — немного замялся Франциск, щадя чувства дам.       Но более он не запинался, рассказав все, чему стал свидетелем и слушателем. Он видел, как на глазах теряло краски лицо матери, которую участливо взяла за руку мадемуазель Лола, не в силах даже с ее выдержкой скрывать ужас и шок от новостей, и заметил, как гневно сжал кулаки генерал. Франциск давно замолчал, еще раньше высыпался песок в часах на каминной полке, а на диване и в кресле, кажется, даже не дышали. В мертвой тишине было слышно лишь легкое потрескивание дров.       — Теперь я должен принять решение о суде и наказании для своего подданного, лорда Стефана Нарцисса, — угрюмо прервал затянувшееся молчание король Франциск. — Кардинал любезно предоставил мне такое право, но недвусмысленно дал понять, что затягивать не позволит и будет участвовать во всем этого дела касающемся. Вы перехитрили сами себя, лорд Нарцисс не хочет говорить ни слова в свое оправдание, и мы имеем практически смертный приговор. Поэтому хватит вам молчать, возьмите себя в руки, я слушаю.       — Ваше Величество… — собравшись с духом, произнес Ренод, но повернулся к королеве Екатерине вместо ее сына. — Милорд взял с меня слово молчать. Он не видел другого способа обезопасить вашу семью и трон от посягательств Антуана Наваррского и решил вырвать у него признание, которое должен был услышать Его Величество король Франциск. Тогда у наваррского короля не осталось бы возможности оправдаться, и французский трон был бы для него навсегда потерян.       — Так и случилось, — вставил слово Франциск, кажется, не оскорбившись, а скорее заинтересовавшись непочтительностью этого неглупого генерала. Почему же тот первым делом обратился к его матери?..       — Вы правы, сын мой, — Екатерина последовала примеру Ренода и вместо ответа ему решительно обратилась к сыну. — Правда то, о чем ты сейчас впервые задумался.       — Вы и… — Франциск неподобающе титулу изумлённо приоткрыл рот и выругался, с усилием растирая воспаленные от усталости глаза.       — Я люблю Стефана, — устало выдохнула Екатерина, приняв решение больше не скрывать свои чувства. Молчание и так всех их привело к тому положению, в которое они попали сейчас. — Я люблю его даже после того, что ты рассказал. А род де Бурбонов я сотру в пыль. Всех, до последнего…       Франциск потерянно покачал головой, не виня мать, что открыла сердце взаимности, он лишь корил себя, что не замечал раньше того, что после ее признания стало так очевидно. Ведь самой счастливой мать была в обществе лорда Нарцисса, ее глаза молодо сияли, а с губ не сходила улыбка. Когда во время торжеств они в танце оказывались в паре, мать словно парила, позволяя вести себя, и будто даже расслаблялась в сильных руках графа, переставая быть королевой и становясь любимой женщиной.       — Почему вы молчали так долго? — вздохнул Франциск. — Траур по отцу закончен, а лорд Нарцисс хоть и не королевских кровей, но Рим мог бы согласиться на ваш союз.       — Я написала Папе, — кивнула Екатерина, — но теперь боюсь, что все потеряно… — и она жалко всхлипнула, прикусив губы.       Екатерина Медичи никогда не позволяла себе плакать на людях, даже в присутствии детей, и Франциск был ошеломлен, а генерал Ренод так и вовсе остолбенел. Кажется, одна Лола поняла — не королеву, женщину.       — Граф не боялся идти на такое, хотя, может, и да… — быстро пришел в себя молодой король. — Он понимал всю тяжесть совершаемого, но не отступил, чтобы навсегда избавить наш род и трон от посягательств Бурбонов. Когда Антуан вышел на него, уверенный, что добьется своего, шантажируя жизнью наследника, граф, думаю, сразу понял, через какой ад ему придется пройти. Но, повторюсь, не отступил. Он пошел на греховную связь с мужчиной, прекрасно понимая, чем это для него закончится. Я многое понял сам и хочу найти способ спасти его от казни или выдачи римскому Трибуналу. А для этого вы должны мне все откровенно рассказать все остальное. Я уже догадался, что каждый из участников чего-то не знал, но сегодня ночью сложатся все части мозаики. И мы не выйдем отсюда, пока я не буду знать все.       — Судя по вашему рассказу, лорд пережил такое потрясение, что вряд ли примет помощь, — покачал головой Ренод. — Его видели растерзанным вы, кардинал, мадемуазель Лола. Это кошмар для него, истинного католика. Он наверняка считает себя навечно замаранным, грязным, недостойным понимания или прощения.       — Он сразу отвел взгляд, едва пришел в себя и увидел меня… — вспомнил потухший взгляд лорда Франциск.       — О чем я и говорю, Ваши Величества, — вздохнул Ренод.       — На меня он будет смотреть, — уверенно и уже спокойно произнесла Екатерина.       — Я не буду возражать против вашего свидания, — кивнул Франциск. — Возможно, вы сможете уговорить лорда Стефана дать показания. Но сначала всю правду. Потому что если он будет упорствовать в молчании, мне придется самому просить кардинала о снисхождении. Когда и с чего все началось? — король строго посмотрел по очереди на каждого.       — В день рождественского приема милорд получил от одного из своих шпионов сообщение, что во Францию королем Наварры послан человек, который должен был любой ценой убедить французскую знать перейти на его сторону. Милорду это не понравилось, и он стал копать глубже…       Ренод рассказал без утайки все, что знал, чувствуя, что сейчас недомолвки дорого обойдутся его хозяину. Во время рассказа о последствиях встреч с де Бурбоном он стыдливо опускал глаза, но все равно чувствовал гневный взгляд королевы-матери. Хотя хуже лорду Нарциссу вряд ли уже станет, ведь судя по словам короля и зная характер своего лорда, Ренод был почти уверен, что быть с Екатериной тот не то что не надеется — не считает возможным для себя, замаранного богомерзкой связью. Однако, на слова Екатерины Медичи, что после ее мести роду Антуана несдобровать, генерал Ренод вскинул голову в надежде, что правильно понял. И да — в глазах королевы-матери плескалась ярость и боль за свою растоптанную любовь.       После Ренода своё участие в деле описала Лола, откровенно признавшаяся, что, когда она догадалась о том, что случилось с лордом Нарциссом, это было потрясение, лишившее ее речи. Но она вспомнила каждое слово графа, связала их с его действиями, подумала и зауважала так, как никого прежде. Потому что решиться на такое мог только человек преданный — любви, короне, стране и семье.       Екатерина больше говорила о своих чувствах к Стефану, через слово то ли сетуя, то ли восхищаясь его настойчивым желанием оградить ее от грязной стороны сложившейся ситуации.       — И если этот ваш «дядюшка», — при этом королева-мать бросила грозный взгляд на Ренода, хотя поняли сказанное теперь уже все, — и впредь будет упорствовать, я пойду следом за ним в подвалы Трибунала и на даже на костер!       Франциск вздрогнул, почему-то не сомневаясь в решимости матери, для нее это были не пустые слова.       — И потому я должен обдумать, как договориться с Его Высокопреосвященством кардиналом. Вот что, — король поднялся, отталкиваясь от края столешницы. — До коронации осталось мало времени, а во время нее и торжественного приема я не смогу заниматься нашей проблемой. Но думать не перестану. Вы все будете более свободны в перемещениях. Генерал Ренод, пошлите нескольких своих людей за мэтром Эженом. Пошлите лучших, чтобы в случае нападения они смогли бы отбить его и уберечь. Показания мэтра Эжена будут очень важны. Сами же дежурьте у камеры лорда Нарцисса, чтобы никто не сумел убить уже его. Мадемуазель Лола, вас я прошу взять с собой охрану, поехать в дом графа и посмотреть, что с молодым лордом Люком. Окажите ему любую посильную помощь и привезите в замок. На его показания я также рассчитываю. Матушка, а вы, — король Франциск подошел и присел на диван подле матери, — попробуйте уговорить графа дать показания. Я убедил кардинала Франчески в важности приватного разбирательства. Кроме меня и Его Высокопреосвященства никто не узнает, что скажет граф, если он потом сам не захочет рассказать это вам или кому-то еще.       — Лола, — после короткой паузы, во время которой нельзя было сказать, какие мысли мелькают в голове королевы-матери, та посмотрела на уже поднявшуюся было девушку, — возьмите лучшего лекаря. К лорду Стефану я возьму своего личного. У меня нехорошее предчувствие…       — Делайте, что посчитаете нужным, — согласился Франциск и поднялся, воспитанно протягивая матери руку.       В кромешной темноте полуночи, освещаемой только трепещущими на резком ветру факелами, внутренний двор замка покинул отряд из половины воинов Ренода, треть которого должна была отделиться на развилке дорог и последовать за фрейлиной и лекарем, а две фигуры в плащах — мужская и женская — дошли до входа в башню, где содержались задержанные по тем или иным обвинениям, и в сопровождении ожидавшего их там мужчины вошли внутрь.

***

      Засов на дверях камеры вновь заскрежетал, хотя Стефан и в одном-то лекаре не видел никакой необходимости. Мучения тела немного отвлекали от гораздо более сильных мук душевных, и эту боль ни пиявками, ни кровопусканием не унять. Нужно куда более острое лечение. Чтобы одним махом…       — Вы еще факелом там прижгите, — недовольно буркнул вошедший.       Приставленный королем Франциском лекарь, которого Стефан видел из-под прикрытых век, поднял голову, не прекращая манипуляций и оставаясь между его ног. Стефану было уже безразлично и то, что чужой человек, так же мужчина, лезет в его оскверненную плоть с каким-то мазями — то теплой, то щиплюще-охлаждающей, и то, что вновь вошедший мужчина бесцеремонно критикует эти манипуляции.       — Вы слышали, — раздался третий голос, услышав который лекарь Франциска как рыба задвигал губами, а Стефан резко взбрыкнул ногами, отталкивая его. Он потянулся за принесенной ему грубой рубахой и кое-как прикрывшись ею, схватил легкомысленно оставленную у его бока склянку. Содержимое его не интересовало, а вот острым черепком можно было перерезать вены. — Черта с два, любезный «дядюшка». — злая, как все демоны преисподней, королева Екатерина уверенно, впрочем, без особо труда, перехватила его ослабевшую руку. — Вы свободны, — не глядя, бросила она тюремному лекарю, невозмутимо садясь на застеленную грубой простынею кровать и словно не обращая внимания на отвернувшегося к стене Стефана. — Сеньор Козимо, действуйте, — бросила она напоследок и, Стефан это чувствовал, более не сводила с него взгляда.       Появления Екатерины он не хотел. Он по-прежнему, возможно даже сильнее любил ее, но не считал более возможным не то, что касаться, а даже смотреть. Но королева цепко сжала его ладонь, не давая выдернуть, и вдруг подняла ее. Стефан словно от удара вздрогнул, когда мягкие губы коснулись сбитых во время борьбы и насилия костяшек. Замерев, почти не дыша, Стефан чувствовал, как поцелуи переходят на его оцарапанную ладонь, а пальцы поглаживают рядом с одной из самых глубоких ран. Этот порез на запястье нанес себе не он, но из-за него он, однако, потерял довольно много крови, а с ней и сознание в конюшне — Сезар случайно порезал ему руку острой застежкой броши, когда прижимал к себе, устраивая для де Бурбона.       — Ты можешь молчать сейчас, это даже лучше для твоего выздоровления, — заговорила Екатерина, пока не пытаясь силой повернуть его голову к себе. — Сеньор Козимо осмотрит тебя и поставит на ноги за несколько дней.        «Чтобы сам смог на эшафот взойти? Не дать им радости позорно выволочь?!» — Стефан скривил губы в саркастической усмешке, вслух не произнеся ни слова. В некоторой степени даже благородно — хотя бы последние часы так низко падшего вельможи оставить в памяти всех, кто будет свидетелями казни, достойными его рода и положения. Хотя в подземелья римского Трибунала могут и на носилках донести — там перед палачом незачем красоваться, он своих посетителей видит и в более неприглядном виде.       — Я люблю тебя, упрямец, — продолжала эта несносная королева. — Я знаю всё о случившемся и еще больше люблю тебя. Ты сделал это, чтобы спасти меня, моего и своего сыновей и трон. Ты сделал это ради Франции. Теперь моя очередь спасти тебя и сделать это ради нас. Ты можешь сколько угодно отворачивать голову, я понимаю и это. Стефан…       Стефан ощутил, как мягкие губы коснулись его виска, а пальцы мягко погрузились в волосы, и тут у него все сжалось внутри, и он против воли отпрянул, почти вжимаясь в холодную стену. Неконтролируемая слабость, неподвластный воле разума порыв плоти. А сквозь слабый гул от удара лбом об стену Стефан отчетливо расслышал насмешливый хохот наваррского короля.       — Прости… — Екатерина убрала руку, но с лежака так и не поднялась.       Ее терпимость резала, как ножом по сердцу Стефана, не желающего признавать, что он заслужил эту любовь королевы. Ее заслуживает мужчина не просто чистый, каким ему уже никогда не быть, а прежде всего — сильный, которым он быть перестал. Стефан ничего не мог поделать с собой — словно необъезженный конь он шарахался даже от женщины, которую продолжал любить, несмотря ни на что.       — Я никуда не уйду. — Екатерина была решительно настроена. — Ты наверное думаешь, что теперь недостоин меня. А я считаю, что мне придется изрядно потрудиться, чтобы заслужить тебя. Я ради своих детей и короны приносила в жертву других людей, ты пожертвовал собой. И этим встал настолько выше любого, кто понимает или порицает, что нам всем тянуться и тянуться.       Стефан прекрасно слышал слова, но воспаленный разум отказывался их воспринимать.       — Я закончил, Ваше Величество, — раздался приятный голос флорентийца.       Пока Екатерина говорила с ним, специально или невольно отвлекая, ее лекарь закончил осмотр.       — Я приготовлю необходимые для лечения мази в течение пары часов.       — Отлично, сеньор Козимо, — в голос Екатерины вернулся сосредоточенно-деловой тон. — Идите и работайте. И попросите генерала Ренода никого к нам не пускать, кроме Его Величества и кардинала. Его Величество Франциск на нашей стороне, а не пустить кардинала нельзя — от него многое зависит.       Личный лекарь, астроном и алхимик Екатерины Медичи ничего не ответил, но вскоре раздался стук в дверь, почти сразу лязгнул засов, чтобы после короткой паузы лязгнуть вновь. То, что Ренод охраняет за дверью, Стефана не удивило. А вот то, что король Франциск встал на его сторону. Означает ли это…       — Франциск собрал меня, генерала Ренода и Лолу и настоял, чтобы все рассказали ту часть правды, которую знали, — словно прочитала его мысли Екатерина. Стефан не стал скрывать растерянного взгляда, в такой ужас повергла его эта новость. — Тебе не стоит стыдиться, что мы знаем правду. Тебе сложно это принять, но все мы на твоей стороне и желаем де Бурбону поскорее отправиться в гиену. Франциск выслушал нас и отдал распоряжения. Он попробует придумать выход из этой щекотливой ситуации еще до коронации, потому что сразу после нее кардинал наверняка захочет услышать его решение касательно твоей судьбы. И не вздумай снова резать вены или придумать еще что-нибудь в этом роде. Я останусь с тобой до того, как люди Ренода привезут мэтра Эжена, а Лола — молодого лорда Люка. Мы найдем выход. Тебе сейчас не верится в это, но мы все разрешим. Я не позволю тебя убить. И церкви не отдам. Ты — мой.       «Зачем?» — хотел было спросить Стефан, как спросил Франциска, но не смог произнести ни слова. Он не мог говорить… Но еще больше озадачивать этим Екатерину пока не стал. Причина внезапной немоты его самого отчего-то не напугала, как не вызвало дополнительного отвращения то, что Лола теперь знает грязную подоплеку его плана. Впрочем, Стефан помнил, как девушка мягко и терпеливо успокаивала его в карете, устраивая голову на своих коленях. А ведь не могла не заметить разорванную одежду и, будучи умной, поняла все еще тогда.       Екатерина больше не говорила и не пыталась прикоснуться, но с лежака не вставала. Вскоре Стефан почувствовал, как устал, как уплывает в сон и не стал этому противиться.

***

      Ее руки дрожали до сих пор, а в ушах стоял вой и хриплые стоны Стефана, который метался в кошмаре сна и никак не просыпался, как бы она ни пыталась разбудить его. Лола усадила Люка в свободное кресло и, налив в стоящий на столике рядом кубок вина, принесла его Екатерине. Та не хотела уходить от Стефана, оставив его за прошедшие два дня лишь на время коронации и торжественного ужина. Но час назад Франциск прислал в башню слугу с письмом от кардинала, в котором тот сообщал, что хочет видеть их всех.       Для встречи выбрали кабинет короля Франциска, но когда Екатерина пришла, там был один только мэтр Эжен, после того, как люди Ренода привезли его, оставленный в замке. Сам генерал появился вскоре, сопровождая Лолу и лорда Люка. Молодой Нарцисс тоже остался в замке, и лекари значительно улучшили состояние его здоровья, а купальня и чистая одежда — внешний вид. Но юноша был нелюдим, тоже почти не разговаривая, лишь «благодарю» и «да, Ваше Величество» практически на все предложения пищи или чего-то другого.       Екатерина сделала небольшой глоток, немного расслабляясь под действием отличного красного вина. Физическое состояние Стефана благодаря усилиям Козимо также улучшилось, хоть и совсем незначительно, настолько серьезными оказались его повреждения. К тому же от потери крови в условиях тюрьмы поднялся жар, и граф свалился с лихорадкой. Ночь после торжества по случаю коронации Екатерина провела, меняя холодные компрессы на горящем лбу. К утру она валилась с ног, но жар отступил. Он все еще беспокоил Стефана, но значительно спал.       После третьего глотка вина руки уже не дрожали, и Ее Величество была спокойна, когда в открытой стражниками двери показались две фигуры.       — Я внимательно изучил все свидетельства, — с этими словами кардинал занял центральное кресло.