AMICUS

      Солнечный луч добросовестно приветствовал каждое приоткрытое окно и был изрядно удивлен, не увидев за одним из них привычно пустую узкую кровать. В это утро на подушке покоилась темноволосая голова с тронутыми ранней сединой висками. Луч заинтересованно замер, словно споткнувшись, над самой макушкой и, не обнаружив выбритой тонзуры, осторожно, будто мог разбудить, скатился с кончика одного из волос. Растерянно «распластавшись» на подушке, лучик задумчиво осветил спокойное лицо.       Вроде ничего необычного — умиротворенное, отрешенное, как у многих обитателей этой обители, немного усталое, с видимой даже в расслабленном состоянии сеточкой лукавых морщинок у глаз. Но лучик зацепила упрямая линия скул, прямые сжатые губы, приподнятая и в бессознательном состоянии голова. То, что обитатель этой вечно пустующей кельи без сознания, понял бы и самый глупенький солнечный зайчик. Просто сидящий у кровати на простом табурете человек поменял на лбу лежащего высохшую тряпицу, заменив ее на новую, основательно смоченную в миске с водой бледно-желтого цвета и пахнущей целебными травами. Этот второй обитатель вечно пустой кельи заинтересовал лучик не меньше первого — может оттого, что был облачен в такие красивые, вышитые блестящими золотыми нитями одеяния. Именно по таким вышивкам любят сверкать солнечные зайчики, и такие лучик видел только у местного настоятеля в дни самых больших церковных праздников. Значит, этот человек важный… И так терпеливо сидит у постели простого паломника? Лучик был воспитанным и никогда не подслушивал, но разговоров же пока не было? И любопытный посланник солнца поудобнее устроился на убогой подушке.       «В конце концов, пусть я и не могу поменять тряпицу, но зато смогу принести радость этому несчастному своим светом, поприветствовав его, если он вдруг откроет глаза, а я ещё не успею убежать? А я не успею!», — с озорством подумал лучик, когда в ответ на касание очередного накрывшего лоб компресса голова лежащего едва заметно шевельнулась, и в следующий миг растерявшийся от неожиданности лучик притворился светлым пятнышком на добела застиранной наволочке.       — Слава Господу нашему, — с кроткой улыбкой произнес сидящий у кровати владелец богатой мантии и терпеливо поправил чуть съехавшую на нос лежащего мокрую тряпицу.       — Вы?.. — прохрипели с трудом разлепившиеся губы.       — Вы так долго молчали, что теперь не терпится поговорить? — продолжал улыбаться странный лекарь. Полуобернувшись к небольшому грубому столику у стены, он взял с него кружку и бережно поднес ее к пересохшим губам.       — За грешником ухаживает сам кардинал… — поморщился лежащий после пары с трудом сделанных глотков.       Кардинал?! Лучик от любопытства чуть не прожег подушку.       — Не прибедняйтесь, лорд Стефан, — повторил гримасу Его Высокопреосвященство. — И даже если вы и были грешны, то давно искупили свой грех, заслужив прощение в глазах Святой Церкви и моих, а также огромное уважение братьев-бенедиктинцев. И когда я примчался сюда после сообщения настоятеля, то счел возможным ухаживать за вашими ранами. К тому же только моим рукам неугомонный рыжий непоседа доверил своего друга. Иначе грозился встать сам, а ему изрядно досталось.       — Как Никколо?.. — уже более раздельно прозвучали слова, и лежащий попытался приподняться.       — Жив, — не став томить, сразу успокоил кардинал и, жестом заставив Стефана лечь обратно, продолжил. — Не иначе как волею Господа нашего на том постоялом дворе оказался брат Рауль, которого задержали в соседнем городке дела обители, и он также, как и вы, что нам потом поведал Никколо, решил переночевать на постоялом дворе, а уж с утра пуститься в путь. Он только-только закончил вечернюю молитву, как на улице раздался шум. Брат Рауль поспешил на истошный крик хозяина: «Лекаря!» и увидел вас и мальчика. Хозяин встревоженно поведал брату Раулю, что всадник только успел остановить коня и тут же потерял сознание. Вас обоих перенесли в дом, и брат Рауль осмотрел вас, поскольку, часто помогая лекарю аббатства, достаточно знаком с телесными хворями и способами их исцеления, чтобы оказать посильную помощь. Позже подоспел лекарь из деревушки. Ночью Никколо пришел в себя и пожаловался лишь на сильную головную боль.       — Я помню, что его ранили… — снова прервал Стефан.       — Кинжал порезал одежду на груди, — кивнул кардинал. — Но волей Господа на пути клинка оказалось святое распятие. Кинжал скользнул по кресту и, соскочив, оставил после себя длинный, но не смертельный порез вместо того, чтобы войти в сердце.       — Жаль, что я его не убил… — свел брови Стефан, не обращая внимания на укоризну во взгляде кардинала.       — И на справедливое воздаяние по вине тоже будет воля свыше, — однако, спокойно отреагировал кардинал, продолжив рассказ. — Рану Никколо обработали, она хорошо заживает. Господь видит верное сердце, что не дрогнуло, закрывая собой ближнего своего. Больше веры, дорогой граф.       — Простите, Ваше Вы…       — Ваш гнев понятен, лорд Стефан, — терпеливо прервал его кардинал, заставляя замолкнуть. — Просто позвольте жизни идти своим чередом. Утром же, — продолжил он, — в монастырь послали мальчишку из деревушки предупредить братьев о случившемся. Чтобы встретить, за вами прислали возок. Никколо не отходил от вас, брату Раулю вызвался помочь в дороге местный лекарь. В аббатстве вас уже ждали, отнесли в келью, омыли раны, и вас осмотрел брат-лекарь. Никколо упрямо отказывался уходить и ютился прямо здесь на тюфяке на полу, пока не приехал я. Сейчас он в своей келье. Ему уже разрешили немного гулять и, конечно, молиться, но к тяжелому труду настоятель его пока не допускает. Головные боли…       — Его ударили по голове, — вновь прервав, вспомнил Стефан.       — И это, — кивнул кардинал, — нормально, что за неделю они еще не полностью прошли.       — Я провалялся здесь целую неделю?       — И это тоже нормально, — кардинал подбодрил улыбкой. — Вы потеряли слишком много крови. Но теперь, я думаю, все будет хорошо. Брат Рауль сказал, что как только вы очнетесь, он забьет для вас поросенка. Несмотря на начинающийся завтра пост, я лично позволил для вас послабление — я тоже знаю, что печень животных очень хороша для восстановления крови. Признаться, — вдруг заговорщицки понизив тон голоса, прошептал кардинал, — я преследую и личные цели. Хочу поскорее вернуть вас вашему воспитаннику, он поистине испытание для терпения обитателей Монтекассино.       Стефан, поняв шутку, усмехнулся, на какое-то мгновение застыв, словно услышал что-то важное в словах кардинала. Тот заметил это, но переспросить не успел. Дверь непривычно для этих мест с шумом распахнулась. Стало совсем уж многолюдно, к тому же худощавый, с рыжей копной волос мальчишка в таком стремительном броске распластался на груди охнувшего от неожиданности Стефана, что луч уж совсем засмущался и как хорошо воспитанный вестник света медленно и тактично покинул келью, рассеиваясь в столбике танцующей от сквозняка пыли. Но, положительно, этот обитатель ему очень понравился.       Никколо чуть зажмурился, когда в глаза ему попала яркая пылинка, но она тут же исчезла в окне, и паренек сразу же забыл об этом, переключая внимание.       — Стефано, как ты? — спохватившись, Никколо испуганно отпрянул, высматривая в глазах и на бледном лице, не причинил ли он излишнюю боль своим неосторожным порывом. Но как было совладать с собой, когда, потерянно блуждая под окнами, он услышал из одного из них долгожданные голоса.       — Стефан в порядке, сын мой, — опуская титул, успокоил кардинал, когда граф не смог немедленно ответить от волнения или по причине сильной слабости. — Господь не забрал его, значит, его время еще не пришло.       — Каждому прописано то испытание, которое он способен вынести? — улыбнулся Стефан.       — Вы справитесь… — внимательно посмотрев, вдруг серьезно кивнул кардинал. — Я пойду найду брата Рауля, — тут же сменив тему, кардинал поднялся и, с улыбкой посмотрев на мгновенно занявшего его опустевший стул Никколо, направился к двери.       — Спасибо тебе, Стефано… — едва та закрылась, Никколо поднял глаза, и его губы вдруг задрожали. — Меня никто никогда не защищал… Кому нужен безродный мальчишка- помастерье… Он мог убить тебя.       Стефан промолчал о том, что так оно почти и произошло, когда Никколо потерял сознание, но спасло их явление в виде пары оленей. Чудо то было или случайность, Стефан не стал говорить. Тому, кто ранее не видел подобного, сложно понять, проще списать на колдовство. Да и не стоит волновать разум отрока, и без того не знавшего все это время покоя.       — Известно ли, где разбойники сейчас? — не повышая голоса, Стефан слегка сменил направление разговора.       — Его и остальных членов шайки держат в тюрьме, — закивал Никколо. — Мне брат Рауль рассказал, что ты в бреду сумел прошептать «…в лесу», а потому туда послали людей. Они и нашли троих связанных. «Он» попытался наплести им про напавших на них, честных прохожих, разбойников, но до разбирательств их порешили посадить под замок. А там уж я очнулся и первым делом все рассказал. Сказали, что все зависит от того, очнешься ты или…       — Я не умер. — Стефан твердо сжал задрожавшие пальцы не договорившего страшное Никколо. — Видно, у меня еще слишком много важных дел на этом свете.       — Да дрова мы с братьями накололи, — непосредственно воодушевился Никколо. — И буквы я тоже писал. Меня братья даже нескольким новым словам на латыни научили. Перво-наперво я хотел написать вот это…       Никколо полез за пазуху и нетерпеливо достал свернутые листки, от волнения зацепив ими за что-то. Стефан снова накрыл ладонью пальцы мальчика, успокаивая и помогая справиться с волнением. Никколо улыбнулся и, уже спокойнее достав листки, развернул их на нужном ему месте и протянул Стефану.        «AMICUS» было написано неуверенной пока рукой, но неуверенной лишь в твердости начертания пером.       — Я — твой друг, — правильно поняв порыв, серьезно кивнул Стефан, приподнимаясь с трудом и беря шершавые ладони рано повзрослевшего подростка в защиту своих, — и буду им всегда. Запомни это.       Никколо тоже посерьезнел, словно увидел нечто новое в глазах человека, спасшего ему жизнь, и после короткой паузы кивнул.       Где-то за окном истошно завизжал поросенок. Стефан устало упал обратно, поднимая глаза к закопченному потолку. Он не стал чрезмерно набожным за время в монастыре, просто понял многое, поверив в окружающих его людей, восстановил веру в себя, в высшую справедливость и в то, что каждый получает испытание по силам и воздаяние по проступкам своим. И если сам кардинал Франчески позволил ему есть мясо, несмотря на пост, то пусть будет, как скажет брат Рауль. Стефан мог бы провести это время в раздумьях и молитвах, в надежде очистить разум и душу, но… Слишком много важных дел у него, чтобы праздно в постели валяться.

***

      Однако таким же утром седмицу спустя брат-лекарь грозно хмурился, возмущенно вжимая руки в бока и надеясь взглядом остановить решительный порыв Стефана подняться. Рана на плече давно затянулась, но потеря крови оказалась настолько значительной, что пока не очень помогали усилия братьев-поваров и лекаря. Стефан уже знал, что после выздоровления долго не сможет смотреть на мясо даже не в дни поста. Два дня назад он попытался встать и тут же упал обратно, когда все поплыло перед глазами. Свидетелями падения были только утренний солнечный луч да Никколо, так что Стефан догадывался, кто из них доложился брату-лекарю.       — Нет, — уверенно отрезал тот, несмотря на то, что даже в сидячем положении Стефан был гораздо выше него ростом. Брата Министо, названного так когда-то в приюте именно за рост, однако, уважали и слушались все.       — Да. — Стефан имел причину не демонстрировать смирение, которого не испытывал. — Или приведите Никколо.       Брат Министо ожидаемо замялся, как и брат, что накануне приносил ужин, как и тот, что менял на ночь свечу. Разумеется, сыны божьи не знали, с каким опытным придворным интриганом имели дело, а у Стефана осталась привычка смотреть, видя каждую гримасу, каждое движение рук и тела, и он насторожился бы при малейшей попытке ему соврать.       — Брат Министо, возвращайтесь в лечебницу, — негромко прозвучал от двери знакомый голос.       Монах успокоился и воодушевился одновременно и, почтительно поклонившись вошедшему, ретировался, бросив на Стефана победный взгляд.       — Да, — повторил Стефан, в свою очередь ничуть не смущаясь присутствием высокопоставленного служителя Церкви, к визитам которого уже привык.       — Никколо вызвали в суд, как свидетеля, — не стал тянуть кардинал. — Я предвидел ваши вопросы, Стефан, и, видя, насколько вы сблизились с мальчиком…       — Наш общий французский знакомый воспринял бы ваши слова по-другому, — не смог не усмехнуться помрачневший Стефан.       — Как и наш общий с Никколо итальянский, — понимающе кивнул кардинал и, подойдя к кровати, присел на стул, впрочем, не заставляя Стефана вновь лечь. — Каждый человек думает и понимает в меру своей греховной испорченности.       — Никколо вызвали свидетелем по делу этого мерзавца? — в голосе Стефана уверенно прорезались металлические нотки, так знакомые обитателям французского двора.       — Думаю, кузнец хочет выйти сухим из воды, хотя это ему не удастся — за разбойное нападение полагается виселица, — продолжал кардинал. — Полагаю, что он решил оболгать Никколо, чтобы утянуть его за собой на эшафот.       — Черта с два, — прорычал Стефан и опомнился, — простите, Ваше Высоко…       — Я понимаю вас, Стефан, и хоть негоже поминать имя Врага человеческого, согласен в одном — время смиренного паломника прошло…       Стефан пристально посмотрел на кардинала, едва заметно жестко усмехнулся и собрав силы, уверенно встал на ноги.