Его голос

      Судебные разбирательства по обе стороны древних Пиреней вот уж который век проходили в стенах святых обителей по принятому еще при римлянах праву, но в это утро небольшая церковь в деревушке у подножия известной среди паломников скалы не смогла вместить внутри себя и малой доли желающих туда попасть. Пришлось открыть нараспашку широкие окна, но и тогда окружающие церковь мощные оливковые деревья быстро заполнились, склонив ветви под тяжестью зрителей. Зеваки занимали все мало-мальски подходящие места — в однообразии их тяжкой жизни и казнь преступника — развлечение, а тут еще и интрига в количестве клиентов для местного палача.       — Соблюдаем тишину, — бодро призвал судья, когда открывшиеся внутренние двери выпустили за загородку в забитом донельзя зале обвиняемого.       Зрители вопреки призыву лишь еще больше загалдели, давно привыкшие к обычно апатично-равнодушному ведению разбирательств. Местный судья был знаменит тем, что выносил любой вердикт, непременно зевая. Но, очевидно, не в этот раз. Подсудимый кузнец имел славу более чем дурную и сочувствия не вызывал, но кто-то пустил слух, будто бывший подмастерье оклеветал его. Зрители разрывались, не зная, на ухмыляющегося ли кузнеца им смотреть или на сидящего на передней лавке скромно одетого отрока. Оба вид имели решительно настроенный и далекий от смирения с той лишь разницей, что на лице одного ясно читалась азартная злоба и истинно волчье желание вцепиться в глотку, а во взгляде второго — решимость выжить.       Никколо чувствовал на себе любопытные взгляды, но был слишком сосредоточен на размышлениях. Один из разбойников поддержал кузнеца, но второй свидетельствовал против него. В разбирательствах все решало количество таких свидетельств «за» и «против», и Никколо не понимал, зачем кузнец настоял на его вызове в суд, пока не увидел искривившую ненавистные губы похабную ухмылку и жадный взгляд. От догадки Никколо сковало холодом отвращения.       — Слушается сеньор Чопо́ли, хозяин постоялого двора, — деловито начал судья, не дожидаясь, пока обвиняемого кузнеца усадят на лавку подле его трибуны. — Сеньор Чополи, расскажите, при каких обстоятельствах вы увидели подозреваемого седмицу и день назад.       — Сеньор судья, — почтенный горожанин с достоинством поклонился, польщенно чувствуя себя в центре внимания, но заметно гордясь своим участием, — в названное вами время я услышал за воротами своего заведения странный шум. Выскочив, я увидел мальчишек- конюхов, пытающихся успокоить не подпускающего к себе чужого коня. Жеребец был весь в мыле, дрожал. Жаль скотинку — по всему видно было, что дорогой, породистый, сбруя на нем этакая добротная. Помню, в последнюю ярмарку заказал я похожий ремень из воловьей кожи, так втридорога с меня содрал приезжий скорняк-прощелыга. Извольте видеть, Ваша честь — отличная кожа и выдел…       — Сеньор Чополи… — прервал хвастовство трактирщика судья, строгим взглядом направляя того на путь более содержательного повествования по существу.       — Простите… — осекся трактирщик, вспомнив, где находится. — Так вот седоки те и встревожили мальчишек, а после и меня. Оба были в кровище, едва не падали с бедной лошадки. Где ж это видано, чтоб…       — Опишите их, сеньор Чополи, только кратко.       — Два паломника, — уверенно отозвался приосанившийся трактирщик. — Одного я видел в аббатстве, когда как-то возил туда закупленные специи и оливковое масло. Отвечающий за поставки брат-келарь не смог тогда приехать за ними, и я не нашел труда отвезти их сам. Мальчика я в аббатстве не видел, но все знают, что он, — трактирщик указал двойным подбородком в сторону лавки, на которой сидел Никколо, — жил в нашем городе и служил у обвиняемого подмастерьем, пока однажды не сбежал, по словам мастера.       — К этому вопросу мы вернемся позже, — остановил судья гул голосов, — а пока, сеньор Чополи, расскажите дальше.       — Я подбежал к лошади, которую удалось успокоить, и только успел услышать, как старший паломник прошептал: «в лесу…», как он тут же сомлел. Я как увидел его окровавленное плечо, так немедля велел послать за лекарем. Когда мы с мальчишками осторожно сняли раненых с лошади, из дверей моего трактира показался остановившийся на постой послушник из аббатства. Он явно узнал старшего раненого и не удивился при виде младшего, из чего, да позволит мне озвучить мой вывод сеньор судья, я решил, что Никколо в монастыре хорошо знают.       — К этому мы тоже еще вернемся, — нетерпеливо прервал свидетеля судья, однако, кивнув на вопросительный взгляд писаря, вносить ли в протокол сказанное. — Перейдем к обвиняемому.       — В сам лес я не ездил, сеньор судья, — помотал головой трактирщик, — туда послали пять крепких мужчин из нашего городка. Но я видел, как они возвращались, а в возке сидели связанные трое: кузнец, — трактирщик повернулся к лавке с обвиняемым, — и двое незнакомых мне оборванцев. Это все, что я видел, сеньор судья.       — Хорошо, — благосклонно кивнул судья, и трактирщик гордо засеменил со свидетельского места. — Сейчас я хочу выслушать кожевника Сильвестро.       На свидетельское место поднялся крупный высокий горожанин, похожий фигурой на медведя, хоть и не одетый в привычный коричневый рабочий фартук. Сегодня, видно, ради суда он принарядился в потёртую, но чистую куртку. Кожевенник басовито поведал, что вместе с четырьмя мужчинами городка вызвался пойти в лес, дорогу в который хорошо знал и где наряду с выделкой шкур, купленных у охотников, выхаживал и спасал раненых или попавших в капканы тварей Божьих. Недалеко углубившись в подлесок, они почти сразу обнаружили троих крепко связанных людей. Те медленно приходили в себя, но освободиться не могли и зря тревожили окрестное зверьё да только вылетающих на ночную охоту филинов своим сквернословием и грязными богохульствами. Кожевенник невозмутимо перечислил их все до одного, вынудив зардеться всех и даже судью. У вспотевшего от услышанного писаря сломалось перо. Откашлявшись, прикрывающийся платком судья отпустил свидетеля.       Бывший кузнец за все время не изменился в лице, лишь пару раз открыто усмехнулся и каждый раз пристально смотрел на Никколо. Тот лишь укреплялся в озарившей его неприятной догадке, но не позволил боли отразиться на лице, а решимости — покинуть его. На все воля Господа, все решает голос…       — Я вызываю свидетелем своего бывшего подмастерье Никколо, — прохрипел тот в воцарившейся как по команде тишине.       Никколо не отвел взгляда от отвратительного ему лица, неспешно, но уверенно поднялся и подошел к свидетельскому месту.       — Отрок может быть допрошен только с разрешения и в присутствии своего покровителя.       Все решает голос Его и…       — Статус которого я в свою очередь имею честь засвидетельствовать.       Никколо резко обернулся и врос в отшлифованный тысячами ног деревянный пол, по которому уверенно приближались, словно горячий нож брусок масла рассекая толпу, две пары ног — одни, скрытые алой сутаной, другие в отлично выделанных кожаных черных сапогах с позванивающими шпорами. Никколо оторопело поднял взгляд, отмечая обтянутые кожаными штанами ноги, добротный, из отличного сукна, плащ, камзол цвета лесного мха и перевязь на нем с изображением герба дома, не иначе, как от вида которого толпа шумно вздохнула. Взгляд Никколо остановился на линии отличной батистовой сорочки и тут же встретился с взглядом глаз, так знакомо улыбающихся с бледного лица. Это осознание приходило к Никколо значительно медленнее, никак не укладываясь в голове.       — Ваше Высокопреосвященство… — судья поприветствовал вошедших и с подобострастным выражением лица поклонился первому, шикнув на помощника, продолжавшего писать, царапая по бумаге пером.       — Сеньор судья, — кардинал жестом велел тому продолжать. — Вы же не будете отрицать, что взятый под опеку не имеющий семьи сын Божий может быть призван свидетельствовать лишь при разрешении его воспитателя и опекуна?       — Истинно так, — немедля отозвался судья, для убедительности закивав головой.       — Я свидетельствую, — продолжил кардинал, — что этот отрок, именуемый Никколо, был найден братьями аббатства Монтекассино в лесу на грани жизни и смерти и выхожен ими, а позже взят под опеку одним из паломников, волею Господа нашего оказавшегося в аббатстве в то же время. Каждый волен искать утешение и слово Божье, простолюдин и знатный человек равны перед его ликом. Потребность в покое душевном и единении с Господом нашим и привела в обитель Монтекассино графа Стефана Нарцисса, лорда двора Ее Величества Екатерины Медичи-Валуа и Его Величества короля Франциска.       Голос кардинала Франчески эхом разошелся под сводами, но и он давно затих, а в церкви сохранялась гробовая тишина. Даже подсудимый кузнец застыл с перекошенным приступом ртом.       Заглянувшая в приоткрытое окно птичка заинтересовалась, что происходит, следом за ее испуганным чириканьем скрипнуло второе сломанное перо у писца, и Никколо, словно отмерев, упал на колени. Все увидели в его порыве положенное почтение отрока к воспитателю, но Никколо заметил бледное лицо Стефана и понял, что тот поднялся с постели недолеченным, чтобы вновь защитить его, а рассказал ему о суде монсеньор кардинал Франчески.       Стефан положил руки на плечи упавшего перед ним на колени Никколо, лишь для них двоих ощутимо сжав их, благодаря так за поддержку, и устоял, надеясь, что туман в глазах быстро прояснится. Его изрядно растрясло в карете, потом он должен был уверенно и ровно пройти под взглядами собравшейся толпы, не допустив и тени сомнения в своей власти — пусть уступающей власти того, кто стоял рядом с ним, но достаточной, чтобы пресечь все попытки кузнеца, не дав тому даже открыть поганый рот и попытаться очернить Никколо. Лорд Стефан Нарцисс не позволит измарать в грязи имя мальчика даже намеком на греховную связь. Впрочем, по лицу приходящего в себя вместе с остальными кузнеца было видно, что тот и сам понимает это — что бы он ни сказал, его слово ничто против слова лорда.       — Я готов, — продолжил Стефан, — на Библии свидетельствовать, что этот человек, — он кивнул в сторону кузнеца, — напал в лесу на меня и моего воспитанника, когда мы возвращались из Рима в обитель. Я готов засвидетельствовать слова моего воспитанника, что этот человек ранее, когда мой воспитанник был его подмастерьем, за легко исправляемую оплошность жестоко избил его и, заметая следы, вывез в лес, где и оставил умирать. Я готов свидетельствовать, что этот человек открыто угрожал смертью мне, дворянину, прежде посмев поднять на меня оружие.       Стефан замолчал. Каждое его слово было правдой, и он засвидетельствовал на Священном писании то, что озвучил, а то, о чем умолчал, останется между ним и Господом, и за это он заплатит тот счет, что ему выставят потом. Но сейчас он поднимет Никколо с колен, улыбнется ему и под молчаливые взгляды присутствующих и один, полный черной ненависти в спину, уведет прочь. К взглядам в спину Стефан привык, закалившись в придворных интригах, но впервые применил свое имя и власть во благо безродного мальчишки.       — Господь все видит и слышит… — потупив взгляд, пробормотал Никколо, едва они вышли из церкви.       — И я не солгал ни в чем, что сказал.       Стефан позволил себе мгновение отдыха, незаметно опираясь о стену, чтобы вдохнуть свежий воздух. Кардинал остался, чтобы завершить формальности, и было немного времени прийти в себя после спертости переполненной церкви. Но даже пережидая, пока в глазах прояснится, Стефан видел, как Никколо напрягся, застыл, но взгляда не поднимал.       — Ты помнишь, — Стефан за подбородок осторожно приподнял голову мальчишки, — что я тебе говорил?       — Да… милорд… — запнулся Никколо.       — При других ты должен так ко мне обращаться, но я надеюсь, что я был и остаюсь твоим другом…       — Стефано! — вскинулась рыжая голова и вновь застыла, рассматривая округлившимися от изумления глазами великолепные одеяния. — Милорд… Я никогда…       — В твоей жизни много чего никогда не было, но теперь все изменится. — Стефан не дал Никколо отвести взгляд, терпеливо дожидаясь, пока тот вновь несмело посмотрит на него. — Повторю, что я не солгал ни в одном слове. Я беру тебя под опеку и защиту моего имени, и, если ты согласишься, заберу с собой во Францию.       — Время смиренного паломника прошло, — раздался знакомый звучный голос. — Сам Спаситель определил для вас искупление, лорд Стефан. И это знак.       Кардинал остановился рядом со Стефаном и вконец смутившимся Никколо. С улыбкой приобняв его за плечо, на Стефана он посмотрел серьезно.       — Знак, что время моего бегства от жизни закончилось, — серьезно кивнул Нарцисс.       — Это было не бегство, — кардинал покачал головой. — Вы — сильный человек, Стефан, но и вам было необходимы эти месяцы единения с собой и Господом прежде всего, чтобы обрести покой в душе и простить грех, совершенный сознательно, но во благо.       — Так вас все-таки тоже?.. — вновь вскинулся Никколо, готовый голыми руками уничтожить тех, кто посмел.       — Я никогда не лгал тебе… — не сказав напрямую из-за то и дело снующих мимо любопытствующих, Стефан все же подтвердил, что они пережили почти одинаковый позор и боль.       Глаз и ушей вокруг действительно становилось все больше, и причина стала известна, когда отворилась боковая дверь церквушки. Из нее выволокли кузнеца и двух других разбойников и потащили их к наскоро срубленной еще ночью виселице. Только сейчас Никколо увидел ее и в ужасе крупно сглотнул. Стефан тоже заметил четыре петли и уверенно прижал к себе мальчишку. Это утро стоило каждой минуты пережитой боли и, что бы ни готовило ему возвращение в мир, Стефан знал, что примет всё и не пожалеет. Время смирения прошло.       — Предлагаю вернуться в аббатство и там продолжить нашу беседу, — предложил кардинал. — Пусть наш юный друг и повидал уже многое, но не все стороны жизни стоит лишний раз лицезреть.       — К тому же нас ждет традиционный урок, — добавил Стефан, ободряюще сжимая похудевшее плечо Никколо. — И сегодня мы будем писать твое новое имя. Никколо Нарцисс. И пусть бездельники говорят, что хотят, пусть сплетничают. Я, — Стефан на этот раз присел перед Никколо на корточки, без жалости пачкая прекрасный плащ в уличной пыли, — не позволю никому впредь оскорбить тебя в лицо. А за глаза имеющие ум даже и не рискнут. Хоть какая-то польза будет от моей прошлой славы при дворе.       Никколо нерешительно поднял глаза и несмело улыбнулся. Он привыкнет к тому, что он теперь не безродный, привыкнет к данному ему имени и в новой жизни постарается оправдать решение Стефано — друга и в какой-то степени сбывшейся мечты об отце. Он будет достоин его улыбки и похвалы голосом.       За спиной раздался глухой удар ноги о грубый чурбак, и тут же испуганно-возбужденный вскрик толпы ознаменовал свершившееся правосудие. И это уже Его голос — голос Господа. А у Никколо с этого утра свой личный спаситель, и переживший столько, сколько он, да не осудит…