Дорога домой

      Июльское солнце не робко выползало из зимнего белесого тумана, не с каждым утром все увереннее расправляло плечи в рассветной дымке набирающей силу весны и не румяным хлебушком вальяжно закатывалось на осенний небосклон. Летнее солнце разрывало ночь своим светом с каждым днем все раньше и раньше зовущего к утренней молитве колокола. Чтобы, довольно проскакав по умытому ночным дождем циферблату, радостно побежать сверкать в капельках росы на шумно приветствующих его кипарисах.       Лучик обычно не выбивался из общего потока света, но сегодня был особенный день и для него, а не только для собирающихся во внутреннем дворе людей. Лучик поудобнее устроился на блестящей богатой сбруе одного из оседланных жеребцов, заставив того зафыркать и переступить копытами.       — Вы уверены, что сможете добраться до постоялого двора в Сан-Марино до темноты? — провожавший Стефана кардинал вышел во двор вместе с ним. — Может, не стоит пренебрегать принадлежащим Престолу палаццо в Перуджо? Там более комфортно и тогда из Монтекассино можно будет выехать чуть позже.       — Благодарю за заботу, Ваше Высокопреосвященство, — вежливо склонил голову Стефан. — Я в полном порядке, Никколо тоже за прошедшие три недели усовершенствовал свои способности к верховой езде и довольно прилично держится в седле. Я признателен, что Папа дал нам грамоту, дающую право пользоваться принадлежащими Престолу гостинными домами на всем протяжении нашего пути по Италии, и обязательно воспользуюсь его щедростью, но осмелюсь настаивать именно на таком начале пути.       — Ваше право, лорд Стефан, — не стал более спорить кардинал.       Во дворе, кроме держащего уже оседланных коней брата, то и дело жмурящегося от играющего с украшениями богатой сбруи одного из них солнечного луча, нетерпеливо поглядывал на окна трапезной один из братьев-кухарей. Едва кардинал со Стефаном и следующий за ними Никколо вышли во двор, отворилась ее дверь, и кухарь всплеснул руками, укоризненно качая головой. Молоденький послушник поднес ему четыре переметные сумы и, резво увернувшись от подзатыльника, более, разумеется, дружески-воспитательного, чем карательного, засверкал пятками в сторону свинарника.       — Ваш воспитанник очень талантлив, — кардинал вспомнил слова Стефана, заметив почтительно отошедшего немного в сторону Никколо.       Стефан чуть повернул голову и не без гордости улыбнулся. Никколо был одет в добротную рубашку и дорожный камзол одного тона с прямыми штанами, застегнутыми поясом с гербом рода Нарцисс, и уже не тянулся теребить шнуровку и галуны плаща, как это было в первый день, когда Стефан переодел воспитанника из его простых одежд. Стефан не стыдился их, сам признавая, что и ему в небеленой рубахе было куда комфортнее, нежели в шелках и парче, но они возвращались в мир, предъявляющий пусть кажущиеся сейчас чрезмерно мелочными требования, но им придется соответствовать ему. Поэтому наряду́ с верховой ездой все прошедшие три недели Стефан учил Никколо носить новую одежду, пользоваться приборами за столом и продолжал совершенствовать его знание грамоты и риторики. Впрочем, в этом мальчишке Стефан видел больше благородства, чем во многих пачкавших пеленки в колыбелях, отмеченных гербом знатных домов, но не умеющим носить их имена достойно. Было заметно, что Никколо еще не полностью свыкся с новой одеждой, однако плечи его словно сами собой развернулись, и он стал держать подбородок выше.       — Я благодарен вам за многое, Ваше Высокопреосвященство, — Стефан отвел взгляд от воспитанника, с прищуром посмотрев на кардинала против солнца, — но более всего именно за него. Я исцелялся здесь душой, но Никколо перевернул мой мир. Мы оба пережили осквернившее тело и душу насилие, но я видел, как этот еще ребенок ищет во мне опору и смысл существования. Я старше, более изощрен в интригах и бит жизнью, — Стефан сам усмехнулся вырвавшемуся сравнению, — и вдруг нашел в себе то, что этот мальчик искал, с удивлением для самого себя поняв, что в моей душе есть вера, есть, что ему дать.       — Я видел, как ваша душа исцеляется, — серьезно кивнул кардинал, — но ей нужен был последний толчок. Как тонущему, который всплывает на свет и ему остается преодолеть самое серьезной сопротивление — зыбкой поверхности не желающего отпускать болота. Я повторюсь, что верю — на все воля Господа. Он свел нас всех. Вы нужны были Никколо не больше, чем он — вам. Я счастлив, что вы приняли мальчика под опеку и благословляю вашу будущую жизнь и ваш путь. Да пребудет с вами сила и милость божья.       Стефан на прозвучавшее благословение почтительно поклонился, целуя перстень, а едва он выпрямился, кардинал с улыбкой подозвал Никколо.       — Береги себя и своего покровителя, сын мой, — напутствовал он его. — Оставайся таким же добрым и смелым. Не позволяй зависти других зародить в душе твоей сомнение. Ты достоин того, что получил, быть может более многих из тех, кто родился среди роскоши. Почитай нового короля своего и служи ему так же верно, как твой опекун. Всегда будь стоек перед лицом любых испытаний. Пусть Господь дарует тебе свою милость. Я буду молиться за тебя. За вас обоих.       Брат-кухарь закреплял последнюю, четвертую, суму на лошади Никколо, когда во двор вышел приор. Извинившись, что его задержала необходимость закончить с почтой, дабы воспользоваться милостью кардинала и передать ее с ним, настоятель в свою очередь также благословил путников, подарив на прощание Никколо крест на широком серебрянной цепи. Приор лично надел его на шею Никколо.       Растроганный, но воодушевленный, паренек вскочил в седло и с благоговейным обожанием смотрел, как его покровитель буквально взлетел в свое. Конь мгновенно преобразился из полусонного состояния, подобравшись между сжавшими его бока крепкими ногами. Никколо не мог отвести глаз от прямой спины под всколыхнувшимся дорожным плащом, гордой посадки головы и рук, уверенно принявших у брата-конюха поводья. Никколо спокойно выдерживал многочасовую скачку по окрестностям, но от вида своего лорда верхом у него восхищенно перехватывало дыхание. Никколо вообще не мог теперь смотреть на Стефано другим взглядом.       Кардинал на прощание осенил путников знамением, и две лошади покинули двор аббатства Монтекассино.       — Надеюсь, их дорога будет легка, — едва братья закрыли ворота, настоятель осенил себя крестом.       — Да пребудет с ними обоими вера в Господа нашего, чтобы выдержать ее… — задумчиво-серьезно пробормотал кардинал и, развернувшись, отправился внутрь монастыря.

***

      Стефан рассчитал все верно. Пришлось несколько часов скакать рысью, но на выбранном им на южной окраине Сан-Марино постоялом дворе они были еще засветло вечером второго дня. При благоприятном погодном раскладе дорога по Италии на север должна была занять меньше недели, далее через герцогства Милан и Савойя до Лиона — еще пару дней, и в итоге не позднее, чем через две с половиной недели после отъезда из Монтекассино они будут на месте.       На постоялых дворах останавливались только ночевать и дать отдохнуть лошадям. Коней им в аббатстве дали отличной породы, выносливых и крепких, спокойно преодолевающих тяготы пути. Днем старались надолго не останавливаться, лишь изредка, проезжая небольшие городки, обедали, пока слуги хозяев трактиров за несколько монет пополняли едой и водой переметные сумы. Только в Парме задержались почти на целый день.       — Нравится… — восхищенно только и смог выдохнуть Никколо, когда Стефан уверенно завел его в одну из лавок, оказавшуюся оружейной мастерской, и решительно указал на образец длинного кинжала. Никколо учился присущему воспитаннику графа хладнокровию и выдержке, но ресницы неверяще захлопали при виде изящной гарды с изысканной серебрянной насечкой.       — Отличной выбор, Ваша Светлость, — подобострастно склонился оружейник, охотно принимая из рук Стефана запрошенную сумму.       — По приезде домой, — когда они вышли из лавки, Стефан повернулся к идущему рядом все еще оторопелому от счастья Никколо, — я попрошу Ренода научить тебя владеть оружием. Я бы мог и сам, но мой друг — лучший, и в свое время натаскивал многих и меня в их числе.       — Вы мне расскажете о своих друзьях, милорд? — осторожно спросил Никколо. Все же это была непозволительная дерзость так обращаться к своему лорду и воспитателю.       — На Ренода можешь рассчитывать всегда и во всем, — однако, спокойно кивнул тот, немедля начав рассказ. — Ему будет достаточно моего слова, чтобы умереть за тебя без каких-либо других вопросов или сомнений, так что береги себя, я не хочу лишиться боевого генерала. Ренод — больше, чем мой друг. Это самый верный и преданный мне человек за всю мою жизнь.       — До меня, — вдруг уверенно произнес Никколо, замирая на месте, словно не огибала их непрерывно снующая туда-сюда людская река. — Я сделаю все, чтобы отныне вы так думали не только про своего друга, но и про меня.       — До тебя, — с теплой улыбкой кивнул Стефан. — А теперь зайдем к лучшему в северных Пиренеях ювелиру и выгравируем на эфесе твое новое имя, а потом как следует пообедаем, прежде чем двинуться в путь.       Никколо, заулыбавшись, кивнул и далее не отставал от обожаемого опекуна ни на шаг.       Парму они покинули следующим ранним утром и до темноты успели добраться до границы с Миланским герцогством. Заночевав на приграничном постоялом дворе, утром они продолжили путь.       Как и надеялся Стефан, допуская помехи в пути в один день в ту и другую сторону, до границы Франции они ехали неделю. Утром восьмого дня Стефан, потянув за поводья, придержал коня на небольшом пригорке и, вздохнув, улыбнулся открывшемуся перед ними виду. Огромное поле расстилалось почти везде, насколько хватало взгляда. Лишь по правую руку у горизонта можно было заметить признаки жилья, впереди же и слева это было нетронутое покрывало из травы и полевых цветов.       — За теми полями, — Стефан кивнул вправо, — через несколько десятков лье Лион. Но мы возьмем южнее через Вьенн, Анноне и Монлор. Погода отличная, может, повезет добраться до него засветло. Если нет — остановимся на привал прямо в лесу. Перед Монлором протекает река, можно будет искупаться. А в лесу в это время много ягод и в тех местах почти нет диких зверей. У нас остался хлеб и сыр с последнего постоялого двора, до Монлора как раз хватит.       — Я поеду, куда вы укажете, мой лорд, — охотно кивнул Никколо.       После зноя Италии, ощущавшегося даже в прохладную погоду, словно сами жители Пиреней согревали все вокруг себя, Франция показалась Никколо более прохладной, утонченной и при этом… он и сам не знал пока, как это определить — похожей на паучью паутину. Изящно и искуссно сплетено, но может стать смертельной ловушкой. Никколо не понимал, откуда у него, никогда прежде не бывавшего в этих краях, такое ощущение, но не стал омрачать своими умозаключениями как-то по-особенному заулыбавшегося опекуна. Так человек улыбается, когда все ближе становится к дому.       «Если» все-таки сработало. Почти всю дорогу благоволившая к путникам погода не то, чтобы испортилась — она изрядно испортила дорогу, пролившись, судя по блестящей грязи, совсем недавним дождем. До Анноне добрались, как и планировал Стефан, а вот после, чтобы объехать упавший прямо на дорогу между двумя бескрайними лужами непролазной грязи, ствол дерева, пришлось сделать крюк по узкой тропе через лес, и засветло в Монлор они приехать не успевали. Так что «если» все же сработало.       Для ночного привала выбрали небольшую и очень уютную лужайку. Почти на самой ее границе в подлеске росли усыпанные ягодами кустарники, в паре шагов вглубь Никколо нашел какие-то грибы. Не зная, можно ли их есть, он показал находку Стефано, и тот удовлетворенно кивнул, заявив, что у них будет на ужин отличная похлебка. Так же Стефану удалось подбить парочку птиц — хоть какое-никакое, а мясо, и с удивлением обнаружить дикую яблоню.       Никколо поражался, как ловко его опекун — блестящий по рассказам кардинала придворный — орудует с костром и их незамысловатой добычей. Пока запекались тушки птиц и яблоки, они по очереди искупались в освежающей благодаря маленькому роднику и созданной кронами деревьев тени воде.       Никколо с удовольствием посматривал на вновь и вновь выныривающий из воды крепкий торс своего опекуна. Лорд в последний раз окунулся и потянулся, расправляя мокрые плечи, а пальцами проводя по вновь остриженным перед самой поездкой волосам. Капли воды стекали по груди, блестя в лучах заходящего солнца. Лишь в один миг взгляд Никколо потемнел, когда он вновь увидел оставшиеся после жестоких укусов на груди следы. После их знакомства Стефано разговора об этом не заводил, а Никколо не смел спрашивать.       — Первым делом, когда вернемся, я познакомлю тебя с моим сыном Люком, — заговорил Стефан, едва они сели за нехитрый ужин. — Я тебе не рассказывал о нем, но уверен, что он примет тебя.       Никколо промолчал. Что бы сын его опекуна не думал о поступке отца, в обществе не принято было явно обсуждать и тем более порицать решения главы семьи. Но на лице Стефана при упоминании о сыне вновь засветилась мягкая улыбка, и Никколо понадеялся, что, возможно, сын его опекуна будет к нему добр.       — Эдвард бы ничего не сказал вслух, но сделал бы все, чтобы сжить тебя со свету, — продолжал тем временем Стефан, потемнев лицом. — Эдвард — мой старший сын. Сейчас он сидит в тюрьме за убийство человека. Я постоянно думаю и вспоминаю о нем, чтобы не забывать мою темную сторону. Я когда-то был почти таким же, не чурался в борьбе грязных интриг и шел к цели любой ценой. Но мой сын пошел еще дальше, решив, что имеет право отнимать чужую жизнь. Я упустил этот момент в его воспитании, и за это ты имеешь право снять нимб святого с моей головы. — Стефан мрачно усмехнулся.       — Все грешат. Вы для меня пример того, каким может быть человек. Тот, кто сделал себя таким, достоин нимба не меньше, чем живущий в праведности с рождения, — спокойно отреагировал Никколо. — Возможно, я не прав, но я так чувствую.       — У меня было пятеро детей, троих я по разным причинам похоронил, — сам не понимая зачем откровенничает, продолжал Стефан. — Их не спасло мое имя, не помогло то, что они родились дворянами. Но для тебя я хочу сделать все, чтобы моя защита помогла подмастерье кузнеца прожить жизнь интересную и достойную. Несправедливо, когда талант прозябает в нищете, не важно по какой причине.       — Я оправдаю ваше доверие, — совсем как взрослый склонил рыжую голову Никколо.       — Просто живи и будь счастлив, — поудобнее укладываясь на конской попоне, улыбнулся Стефан. — Тебе будут встречаться разные люди. Кому-то служи от сердца, кому-то — по долгу. Но тебе обязательно встретятся те, кому ты будешь обязан подчиниться, даже понимая, что они заслуживают не этого, а меч или веревку палача. Будь особенно осторожен с ними. Я не смогу избавить тебя от всех интриг, которые неминуемо будут преследовать тебя, как моего воспитанника. Будут люди, которым ты будешь доверять, не раздумывая дважды, таким для меня является Ренод. Будут те, кто докажет тебе, что заслуживают уважения, как кардинал Франчески. Но будут и те, кто попытается искать твоего расположения, на самом деле держа за пазухой отраву или кинжал. И этому я не смогу тебя научить — ты сам должен научиться распознавать их.       — Как тот, кто сделал с вами… — Никколо все же запнулся, не в силах выговорить их общую боль.       — Это другое, — скрипнул зубами Стефан, — но знать о таком виде подлости будешь только ты сам. Для остальных он будет играть роль благочестивого и милосердного. И здесь я могу дать тебе только один совет — иди до конца, чего бы тебе это не стоило и чтобы не стыдно было перед Создателем ни за один, даже греховный, шаг.       Никколо не все понимал, но внимал, чувствуя важность каждого слова. Он думал об этом, пока подбрасывал на ночь хворост в костер. Он вовсе не собирался спать, даже когда его накрыли двумя плащами, для надежности придерживая рукой. Но все же задремал, чтобы вздрогнуть от:       — Доброе утро…