Глава 5. По ту сторону веры

Когда фургон скрипнул на гравии монастырского двора, на горизонт уже скатывалась ночь. Тени от кипарисов лежали, как полосы копоти, а свет фонарей, вбитых в держатели у стены, выхватывал из темноты массивные двери. Пахло пылью, смолой и камнем. На крыльце их уже ждал высокий, жилистый человек, с осанкой солдата и лицом, исписанным парой шрамов. Седые волосы были убраны назад, простой крест поблёскивал на груди.  Он заметил Джека и тут же — малышку рядом. Взгляд стал острым, как сталь скальпеля: — Ага. Опять вляпался, Кроу. Нарушаешь кодекс, тащишь ребенка с зачистки, как будто устав для остальных, а тебе можно, —хрипло ухмыльнулся он. — А ты откуда такой осведомлённый, док? — поинтересовался охотник, подойдя ближе. Он чувствовал, что здесь что-то не сходится, слишком спокойно его встречают. Тот стоял, упершись в дверной косяк, скрестив руки на груди. Цепкий взгляд, как у сапёра на минном поле, был прикован к ней. Девочка встала сбоку от охотника, спряталась за ним, насколько позволяла ситуация. Он хмыкнул, сдвинул плечо: — Кардинал Альба приехал. Сказал, будешь не один, притащишь птенца прямо из гнезда, велел готовить изолятор. Так что я тут, как дурак, жду твою неуставную премию «за героизм». Кроу кивнул, значит хотя бы объясняться не нужно будет. — Она была в непосредственном контакте, — сухо отозвался он. — На руке след, я не знаю, в какой момент это случилось. Доктор медленно перевел взгляд, словно прицелившись, повисла тугая пауза: — Не знаешь и всё равно тащишь её сюда? — в голосе был упрёк. — А, по-твоему, мне надо было пристрелить ее из-за царапины? — Ты нарушил «восьмое». Сам же вдалбливаешь его всем подряд, — процедил доктор. Джек усмехнулся краем губ, будто из усталости или злости, не понять. — Проверь её, док. Остальное — не твоё дело. Доктор бросил ещё один тяжёлый взгляд, будто собирался продолжить, но только коротко выдохнул и кивнул. Повернулся и повёл их через в лазарет. Узкие коридоры были тихими, каменные стены глушили шаги. В какой-то момент доктор заговорил снова, не оборачиваясь: — По протоколу, таких не приводят, особенно ночью. Если контакт был прямой — карантин. Ты знаешь это лучше меня. — Она не заразна, — отмахнулся охотник. — Надеешься или уверен? — Пока надеюсь. Проверишь — скажу, уверен. — Я осмотрю. Если будет хоть один подозрительный маркер — мы её не оставим здесь ни на минуту. — Устраивает, — отозвался Джек и подтолкнул девочку вперёд. Монастырский лазарет был прохладным и пах спиртом. Стены увешаны полками с пузырьками и металлическими лотками. Массивный дубовый стол под лампой, старинное зеркало с облупленной рамой, чистые простыни, свёрнутые бинты, аккуратно выложенные инструменты. Всё здесь дышало клиническим спокойствием. Доктор усадил девочку на жёсткий деревянный стул. Движения были отточенные, спокойные, без лишней мягкости. Он не суетился — военный врач не имел на это права. Зафиксировал общее состояние: напряжение в теле, моторика снижена, глазной контакт сохранен. — Начну с визуального осмотра, стандартный протокол, — сказал он, больше для записи, чем для ребёнка. Опустился на корточки, включил фонарик, проверил реакцию зрачков: — Не моргай. Просто свет. Взял её за подбородок двумя пальцами, без усилия. Повернул голову влево, затем вправо. Отметил, что поверхность кожи чистая: следов укусов нет, эпидермис цел, ссадины не подозрительны. — Руки покажи. Ладони. Обе. Она послушалась. Движения замедленные, но точные, тремора нет. Все в пределах возрастной нормы. — Теперь надо посмотреть зубы. Дженни отпрянула. Док не приближался, не повторял. Просто ждал по привычке, с позиции офицера и врача: давление не метод, пациент должен среагировать сам: — Быстро и аккуратно. Без касаний. Она медленно приоткрыла рот и тот подался ближе. Молочные зубы, в пределах физиологической нормы для возраста, крови, воспалений нет. Он выпрямился. — Пока чисто, — кратко резюмировал и сделал пометку в планшете. Затем перешёл к повязке. Работал быстро, но аккуратно, разматывал бинт, контролируя каждый слой, чтобы не задеть ткани. На предплечье ровный рез, подсохшая кровяная корка. Осмотрел край раны, аккуратно развёл пальцами кожу по сторонам, затем легко надавил подушечкой большого пальца, оценивая болевую реакцию и отёк. — Когда это произошло? — спросил он, не отрывая взгляда. — Вчера. Ночью, — коротко ответил Джек. Доктор удовлетворенно кивнул, остатки бинта убрал в лоток: — Регенерация в пределах нормы, для инфицированных слишком медленная. У вампиров эпителий затягивается за часы, здесь нет динамики такого типа. Он наложил свежую ровную повязку под правильным натяжением, закрепив фиксацию. Кивнул самому себе: почти достаточно, чтобы не держать в изоляторе. Но «почти» — не диагноз. — Если хочешь — сделаю анализ крови. Будет точно, — сказал просто. Голос оставался ровным, как при сообщении температуры пациента. Ни давления, ни подспудных эмоций. Джек на миг задумался, затем коротко кивнул. Деловой жест, не приказ, но и не просьба: — Делай. Малышка подняла голову, уставившись на охотника. В этом взоре было всё: тревога, немой протест, ощущение предательства. Джек не отвёл глаз. Он стоял твёрдо, спокойно, и молчаливо говорил этим взглядом «надо», никаких лишних слов. Её пальцы сжались, руки медленно скользнули за спину. Доктор подошёл к шкафу, начал готовить инструменты, без суеты выбрал пробирку, стекло, реагенты. — Дай руку, — сказал он, подойдя к столу. Не грубо, но тоном, не терпящим отказа. Дженни даже не подумала повиноваться, уставилась на него исподлобья. В её зрачках плескалось упрямство и страх. Кроу, всё это время стоявший у стены, хрипло покашлял, будто просто прочищал горло, но она уловила знак. Он напомнил о себе, о том, что смотрит и ждёт. Малышка медленно повернула голову и вновь не найдя в его лице ни тени сочувствия, нехотя вынула руку из-за спины и положила на край стола. Док взял её ладонь, протер салфеткой, и, не дожидаясь, чтобы страх превратился в панику, быстро коснулся пальца ланцетом. Капля крови собралась, скользнула в пробирку. И тогда случилось то, чего никто не ожидал. Девочка дёрнулась, лицо её вытянулось, напряглось, она уставилась в пол, а потом что-то в ней надломилось. Сначала дрожь, еле уловимая, затем всхлип: один, второй, а потом ее прорвало. Она громко разрыдалась, надрывно, всем телом. Слёзы полились без остановки, лицо сжалось от боли, которую уже не получалось сдерживать. Это был не просто испуг, это был накопленный ужас, запоздалое осознание случившегося с ней за эти дни. Кроу закатил глаза. Ну вот. Началось. Рано или поздно это должно было случиться, но всё равно нахлынуло раздражение. Даже не на неё, на беспомощность, на этот момент, который он терпеть не мог. Два дня тишины. Ни жалоб, ни истерик. Только глаза, в которых шевелилось что-то настороженное. Она ела через силу, отвечала коротко, сидела неподвижно, будто всё ещё ждала удара. Как будто знала: самое страшное не позади. А теперь — вот. Он даже не дернулся в ее сторону. Стоял, будто его прибили к полу, не сказал ни слова, не пытался приободрить. Только хмуро смотрел и всё понимал. Сам когда-то сидел на таком же стуле в крови, и никто не протянул ему руку. Боль нужно выстоять самому, иначе не выживешь. Док молча наблюдал за сценой. Он знал охотника давно и понимал, что тот не опустится до пустых утешений, потому, что никому такого права не давал, даже себе. Он бросил взгляд на окровавленное его плечо. — Уведи её в келью, — голос ровный, без сочувствия, но и без упрёка. — Потом вернёшься, посмотрим рану. Джек кивнул, схватил кроху за плечо и молча повел по узкому монастырскому коридору. Девочка безропотно шла с ним, растирая глаза руками. Её всхлипы всё ещё рвались наружу, тихие, сдавленные, и под каменными сводами звучали особенно гулко. Келья была расположена ближе, чем казалось. Скромная, почти пугающе пустая: умывальник у входа, две узкие койки, тюфяк, стол, на нём кувшин с водой, свеча в старом кованом подсвечнике. Ни уюта, ни тепла, только аскетичная скромность. Он отпустил её посреди комнаты без попыток что-то объяснить. Весь в засохшей крови, в дорожной пыли, с телом, покрытым старыми шрамами. Немое доказательство того, что боль можно не просто вынести, но пережить и остаться на ногах. — Палец болит? — спросил он, указывая на пластырь на ее руке. Она промолчала. Кроу усмехнулся про себя, запоздало осознав, что весь его словарь состоит из приказов, мата да сухих рапортов, и всё же продолжил, как умел: — Результаты нормальные, значит, не зря тащил, — он чуть склонил голову и добавил тише себе под нос. — И не пристрелил прямо в гнезде... Мужчина подошёл к столу, налил воды из кувшина в глиняный стакан и протянул ей. Девочка подняла на него воспаленные горящие глаза. Впервые за все эти дни в них читался не страх, а чистая недетская ярость. Стакан остался в его руке. Он цокнул языком, не привыкший, что с ним спорят, но как будто от нее сейчас именно этого и ждал. — Злость — нормально, страх — тоже. Вся эта хрень, что сейчас клокочет у тебя внутри... Поверь, ты не первая, кого так трясёт. Джек поставил стакан на стол с таким видом, будто это была пешка в какой-то сложной игре. — Никто не ждет от тебя армейской выправки. И уж точно не я. Он опустился на край койки, и что-то дрогнуло в его обычно непроницаемом голосе, но команда прозвучала четко: — До утра сиди тихо. Потом — не моя забота. Завтра передам тебя кардиналу. Там уже разберутся, а ты забудешь всё это, как страшный сон. Сделал жест в сторону умывальника, где капли воды ещё дрожали на жестяной поверхности: — Умойся. Попробуй поспать. Он ушел, и дверь закрылась за ним с тихим щелчком, оставив малышку наедине с тем, что нельзя смыть водой: памятью, въевшейся глубже, чем кровь под ногти. Каменные своды монастыря давили тяжестью веков. Джек брел по коридорам, спотыкаясь не о плиты, а о собственные мысли. Его шаги, единственные в этой мертвой тишине, отдавались эхом, будто монастырь насмешливо повторял: «Один. Один. Один». Дошёл до лазарета, обнажил плечо. Врач взглянул и начал обрабатывать рану: точно, методично, без расспросов, и именно в этом молчании была странная, редкая форма утешения. Руки у него были крепкие, но осторожные, с той сдержанной заботой, что бывает только у людей, привыкших штопать солдат без лишней жалости. Когда док затянул последний узел, охотник хотел поблагодарить, но язык прилип к небу. Врач только коротко кивнул и стал прибирать рабочее место. Они оба знали цену пустым фразам. По возвращении келья встретила его гробовой тишиной. Дверь захлопнулась с таким звуком, будто хоронила последние надежды. Джени свернулась калачиком, спала или притворялась, он не знал. Кроу рухнул на койку по соседству, не раздеваясь. Только куртка, пахнущая дымом и кровью команды, была брошена на пол. Ночь тянулась как открытая рана. Ветер выл в щелях ставней, словно оплакивал погибших. Он не спал. Считал трещины на потолке, слушал прерывистое дыхание девочки, стискивал зубы от злости. Пальцы сами потянулись к револьверу, как к старому другу, единственному, кто остался. Разобрал, собрал. Снова. И снова. Механические движения не давали сойти с ума. Новый день подкрадывался к келье, как вор в чужой дом. Тени на стенах дрожали от ветра, свет медленно скользил по камню: сперва пол, затем ножки койки. Когда солнечный луч наконец коснулся ребёнка, а за стенами раздались первые голоса пробуждающегося монастыря, её веки дрогнули. Глаза открывались медленно, нехотя. Она замерла, уставившись в потолочные балки, затем резко поднялась, вжавшись в стену. Спина ощутила холод бетона сквозь тонкую ткань. Девочка застала охотника сидящим на против с револьвером в окоченевших пальцах. — Проснулась? — устало спросил охотник, и этот хриплый выжженый звук прорезал тишину, как ржавый металл по камню. Он не узнал свой голос, и ей, кажется, тоже понадобилась секунда, чтобы вспомнить кто он, где она, и почему оба живы. Дженни не ответила, только крепче сжала края одеяла. Кроу вздохнул, поднялся и засунул оружие за пояс. Его тень накрыла девочку, и та инстинктивно отпрянула. — Сегодня передадим тебя церкви. Там будешь в безопасности. Он сказал это так, будто диктовал погоду. Без интонации, без надежды. Про себя добавил: если повезёт. Если выживешь. Если не сделают из тебя монстра, в конце концов. — Вставай, — приказал он жестко без уточнений. — Нам пора. Она послушалась беззвучно, с той выученной покорностью, что соседствует с обреченностью. Движения её были медленными, будто сквозь вязкий воздух. Кроу протянул руку всего лишь поправить складку на плече, даже не приблизившись, она моментально отпрянула, зацепившись за край рамы. Она замерла насторожившись, смотрела с вызовом снизу вверх. Не мольба, не детский страх, а холодное, почти расчетливое предупреждение: если тронешь — будет больно обоим. Мужчина фыркнул. Она боится, и это единственное разумное, что в ней осталось. Если бы она действительно понимала, с чем играет, то давно бы исчезла из его поля зрения. Но она все еще здесь, и потому это он отвернулся первым. Знал, что в случае сиюминутных эмоций его следующий шаг будет необратим. — Шагай, — бросил он хрипло, с раздражением. Голос был сдержан, но слишком натянут, как трос перед обрывом. Джек распахнул дверь, словно воздух вдруг стал тесным. Вышел резко, плечом задевая косяк, как будто тот был виноват. Дверь хлопнула за ним, отдаваясь в висках. Улица встретила светом и выученным смиренным спокойствием. Здание епархии возвышалось над площадью монастыря, как каменный исполин. Готические шпили впивались в ясное небо, а узкие витражные окна впитывали свет, словно скрывая за своими узорами древние тайны. Он не любил это место — слишком много пафоса, слишком много показного благочестия. У массивных дубовых дверей стоял коренастый охранник, с напряжённой осанкой и выучкой человека, который привык держать вход. Он оглядел их быстро: девочка ничего, а вот охотник не выглядел ни уставшим, ни агрессивным, просто спокойным до такой степени, что в этом спокойствии чувствовалась угроза. — Осмотр, оружие сдаём, — сказал охранник, шагнув вперёд. Джек не спорил. Медленно расстегнул куртку, позволяя рассмотреть снаряжение. Всё шло по протоколу, пока охранник не заметил револьвер под ребром. Он нахмурился и, уже машинально, потянулся к нему: — Это нужно оставить. Кроу не шелохнулся, не сделал ни шага, ни жеста, просто посмотрел и этого оказалось достаточно. В его взгляде не было вспышки, но было холодное, тяжёлое давление, как затвор, который вот-вот встанет на боевой взвод. В нём читалось: один неверный жест — и ты даже не поймёшь, что ошибся. — Руки убери, — произнёс он без эмоций. Как приговор, уже приведённый в исполнение. Охранник замер, пальцы остановились в воздухе, потом медленно отступили. — Проходите, — глухо сказал он, чуть в сторону, не глядя в глаза. Джек кивнул и шагнул дальше, как будто всё именно так и должно быть. Внутри пахло ладаном, старыми книгами и чем-то еще, вроде избытых надежд и отчаяния. Аромат навевал воспоминания, его кожа покрылась мурашками. Стены были украшены фресками, изображающими сцены из Писания. Лики святых казались слишком бледными, их глаза — слишком темными. Кроу заметил кардинала Альбу сразу. Тот стоял чуть в стороне, но всегда умудрялся занимать всё пространство, и не только физически, но и идейно: за последние годы он занял ключевые посты в Конгрегации, взял под контроль внутренние расследования и кураторство всей программы охотников на вампиров. Грузный, с тяжёлой спиной, закутанный в бордовый плащ до пят, он напоминал старого быка на короткой привязи: почти неподвижный, но с таким весом, что его не сдвинешь и втроём. Он радушно улыбался, как будто уже всё понял и заранее выписал охотнику индульгенцию. — Приветствую, Джек, — проговорил он. Рядом с ним топтался другой человек — тощий, сгорбленный, в очках с толстыми линзами. Его пальцы нервно перебирали край пиджака, как будто даже стоять рядом с Альбой было задачей не из лёгких. — Архивариус Адам Гито, — представил его кардинал. — Он работает с твоими отчетами в Ватикане, можешь говорить без прикрас. Джек смерил Адама взглядом с ленивым презрением, как смотрят на комара на стене: и незачем, и раздражает. Тот чуть вздрогнул, сгорбился ещё больше, очки блеснули. Гито громко, нервно сглотнул, но не сказал ни слова. Кардинал занял место за массивным дубовым столом. Охотник опустился в кресло напротив, не стряхивая с себя ни дорожной пыли, ни злости. Куртка хрустнула по швам, когда он развёл локти и с этим жестом ушло и последнее терпение. Он устал, был раздражён и прекрасно знал, чем всё это закончится. Знал — и всё равно пришел. — Девчонку оставляю вам. Развлекайтесь, — бросил он, коротко, даже не глядя на нее. Подтолкнул Дженни вперёд. Всё. Эта работа выполнена. Кардинал улыбнулся, неспешно сложил руки. — Отец Джио уже сообщил мне: вы нашли ребёнка, живого, в самом сердце логова. Это… удивительно. Истинное чудо, — сказал он с тихим изумлением, как будто действительно верил в то, что говорит. Малышка застыла, словно не могла решить: бежать или остаться. Её взгляд скользнул вверх к его багряной мантии, к лицу, седым волосам. Глаза встретились. — Не бойся, дитя моё, — голос его был тихим и глубоким, с тем бархатным оттенком, каким обычно говорят у костра, чтобы не спугнуть. — Здесь ты под защитой. Никто не причинит тебе вреда. Обещаю. Он придвинулся и осторожно коснулся ее плеча, с той внимательной теплотой, какой касаются тех, кто пережил ужас. Дженни резко попятилась назад. Не к двери, не в сторону, а к нему. К Джеку. Он даже не сразу понял, что произошло. Почувствовал только, как что-то лёгкое ткнуло спинку кресла, и почти сразу пальцы вцепились в рукав, впились через плотную ткань, крепко, без колебаний. Не обернулся, знал: она стоит за его спиной. Как будто это он, а не кардинал, был для неё не самым худшим вариантом. — Отец Адам, — Альба сделал пас пальцами, едва заметное движение, которого хватило, чтобы его протеже метнулся вперёд. Адам подскочил как на пружинах, руки уже тянулись к ребёнку, но охотник вскинул ладонь. Резкий взмах, будто ножом рассекающий пространство между ними. — Не трогай, — предупредил Кроу. Потом указал спутнице на стул у стены: — Садись. Дженни не шелохнулась. — Сказал же. Сядь, — повторил он, и голос у него был уже не просто резкий — отточенный, как лезвие. Без поднятых интонаций, но так, что в нём не оставалось ни капли сомнения: возразить не вариант. Девочка стояла ещё пару секунд, не двигаясь, будто что-то взвешивала. Затем медленно, с тихим, почти неслышным выдохом сделала шаг, потом ещё один, скользя подошвами по полу. Она подошла к стулу и опустилась медленно и аккуратно. Не съёжилась, не спряталась, не уткнулась в колени, сидела прямо, почти намеренно. Глаза не отрывались от него, но в них не было ни мольбы, ни доверия. Только выжидание и холодная, взрослая настороженность. Он не позволил себе отреагировать, но отвернулся, потому что не хотел видеть в её лице что-то слишком знакомое. В комнате воцарилась густая и тягучая тишина, с привкусом чего-то недосказанного. Камин потрескивал в углу, и это потрескивание било по нервам. И только сейчас понял, как сильно его злит это молчание. — Моя команда мертва, — начал охотник. — Не просто убиты: разорваны на куски. Это была просто машина для убийства, я никогда ничего подобного не видел. Альба не моргнул: — Том, наш Том. Том Калахан тоже погиб, как и вся восточная группе. Та же манера убийства. Это мы нашли на месте трагедии.  Кардинал махнул архивариусу и тот заерзал на месте, его худые пальцы дрожали, когда он доставал из папки деревянный планшет с характерным позднесредневековым портретом. На изображении был мужчина в монашеской рясе. Лицо резкое, почти иссечённое тенями: впалые щёки, горящие глубоко посаженные глаза, выразительные скулы. Что-то в его лице ударило Джека в грудь. Он сжал кулаки. — Он? — поинтересовался Альба тихо. — Да, — отрезал он. — Ян Валек, — затараторил Адам, словно спеша спрятаться за фактами. — Священник из Праги. Участвовал в восстаниях, за что его казнила инквизиция. Но потом... его ещё долго видели по ночам. Это один из самых ранних задокументированных случаев вампиризма. — Священник? — его голос прозвучал как удар хлыста. — Ну конечно, блядь! Кто же ещё! Вампир, созданный католической церковью. — Это был несчастный случай, — залепетал архивариус, поправляя очки. — Заткнись! Альба поднял руку, стараясь сохранить контроль. — Мы соберем новую команду. В Монтерее. Лучшие охотники. Все расходы на Церкви. Джек встал. Его движения были замедленными, но в них ощущалась угроза. В его глазах бушевала буря. — Ваши «лучшие охотники» уже удобряют землю, — фыркнул он. — Я разберусь с этим дерьмом сам. Он уже был у двери, когда всё-таки обернулся. Не потому что передумал, просто взглянул на неё. Кивнул в сторону выхода: спокойно, коротко, без намёка на приглашение. Твоя дорога — выбирай. Она не колебалась. Сорвалась с места и юркнула следом, даже не взглянув назад. Альба поднялся со стула, лицо его впервые потеряло каменное спокойствие. — Джек, если ты уйдёшь, церковь свернёт всю программу, отзовет фонды и... Кроу остановился на пороге: — Вы создали этого ублюдка! Вы похерили моих людей! Так что справлюсь без чьей-либо помощи. Это была ваша война. Теперь она моя. Он вылетел на воздух и дверь церкви захлопнулась за его спиной, гулко, почти как выстрел. Джек шёл вперёд быстрым, злым шагом, внутри всё кипело. Он злился на Альбу, на эту бесконечную бюрократию, прячущуюся за сутанами и словами о спасении. На девчонку, что не осталась, не выбрала эти гребаные стены и безопасные руки. Осталась с ним. С ним, который сейчас сам себе не доверял. Мысли жгли изнутри: жёсткие, едкие, беспокойные. Он уже не шёл, он просто рвался к выходу из собственного гнева. И вдруг лёгкое, почти неощутимое движение сбоку. Девочка, привычно отстававшая на шаг, вдруг оказалась вплотную и случайно коснулась плечом к его руке. Она шла ближе, чем, возможно, самой хотелось. Может потому что не была уверена, не оставит ли он её прямо здесь, под этими шпилями. Он не смотрел на неё, не замедлил шаг, но его взгляд потух, мысли оборвались, и вместо злобы в голове появилась пустота, тихая, как перед выстрелом. «Нашла, кому довериться,» — мелькнуло в голове, и в груди защемило. Мрачная искра плана, отвратительная по сути, впервые забрезжила в его разуме и тут же спряталась за плотным занавесом презрения к самому себе. Он стиснул зубы, чтобы не выдать внутреннего смятения, но эта мысль врезалась ему в сознание: доверие — редкая валюта, и вскоре её придётся обесценить. У грузовика Джек резко распахнул дверцу, посмотрел на неё строго: — Залезай. Руки едва заметно дрожали и он знал, это не страх, а густая, липкая ярость. Всё летело к чертям и план, который родился у него в голове за эти сто с лишним метров, вызывал отвращение к себе, к ситуации, ко всему. Он обошёл машину, забрался на водительское, выдохнул сквозь зубы, не глядя на неё. Слова вылетели как удар: — Надо было остаться в церкви. Тогда бы я не втягивал тебя в это дерьмо. Теперь — не ной, не спорь и делай всё, что скажу. Его слова звучали как инструкции перед боем. — Если повезёт, — бросил почти шепотом, но в тоне не было мягкости, — доедешь до приюта в Монтерее с руками и ногами. Джек повернул ключ зажигания, мотор тихо заурчал на холостых, а пыль вязко оседала на приборной панели. Через этот рокот, он услышал как сзади раздался лязг ворот, и следом послышался неуклюжий топот. Адам Гито, запыхавшийся, выскочил на булыжники, едва не растянувшись, но устоял и, не теряя ни секунды, вцепился в ручку двери кабины обеими руками, будто от этого зависела его жизнь: — Мистер Кроу… сэр… дайте мне шанс ехать с вами. Тот не оборачивался, лишь скосил взгляд в зеркало, в его мрачных глазах вспыхнуло раздражение.  Этот комок нервов смахивал на курсанта перед допросом: плечи прижаты, подбородок дрожит, пальцы мнут край пиджака, будто он собирался передать записку, а не идти на зачистку. — И что ты мне скажешь, падре, чтобы я не пристрелил тебя прямо здесь? Адам глубоко вздохнул и заговорил с наигранной решимостью, явно натренированной перед зеркалом: — Я хорошо знаю порядок внутри церкви, я смогу уладить все формальности с кардиналом Альбой — разрешения, снабжение, связь по недоступным вам каналам. Вы концентрируйтесь на том, что умеете лучше всего, а я прикрою тыл и отвечу за всю бюрократию. Мотор подёргивался, словно прислушиваясь к их голосам. Джек скривился, в усмешке было что-то почти жалостливое, как будто ему предлагали сражаться с клыкастыми в фланге вместе с дохлой лошадью, но лошадь при этом предлагала нести рюкзак. — Ладно. Забирайся, пока я не передумал. Но если мне понадобится хоть крупица важной информации — ты мне отчитаешься сразу. И проповеди оставь в церкви. Понял? — Понял, сэр. Спасибо, — Адам, едва не ударившись головой о крышу кабины, и, стараясь не задеть ни одного рычага, осторожно пробрался внутрь, неловко устроившись. Дженни невольно отодвинулась от него, и, скользнув плечом, оказалась ровно между священником и охотником. Джек не прокомментировал, но не убрал локтя с подлокотника, будто границу обозначил, хмыкнул, вцепился в руль и дал короткий газ: грузовик взревел, клубы пыли взмыли, и они рванули навстречу Апач-Спрингз.