Глава 6. Цена доверия

Грузовик плыл по пыльной ленте дороги, оставляя за собой шлейф рыжей взвеси, которая медленно оседала на потрескавшийся асфальт. Джек сидел держа в зубах сигарету и сжимал кожаную оплетку руля. В салоне фургона стояла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь хриплым перебором гитар из разбитого радиоприёмника. Музыка казалась слишком жизнерадостной насмешкой для их положения. Адам ерзал на сиденье, будто не знал, куда девать локти. Пальцы его всё время были в движении: то подгибал край пиджака, то поправлял очки, хотя те сидели идеально. Он время от времени бросал взгляды в сторону охотника, быстрые, тревожно-восхищённые, будто не верил до конца, что сидит в одной кабине с тем самым человеком из рапортов, архивов и перешёптываний, которые летали по церковным коридорам. Когда тишина стала невыносимой, Адам наконец заговорил. Сначала тихо, на грани слышимости: — В архиве я познакомился с вашим досье, мистер Кроу. Всё, что было в доступе. Ваши первые рейды. Историю обращения вашего отца. О матери. О том, как вас забрали в монастырь. Джек не шевелился. Пальцы на руле сжались чуть сильнее. — Ещё я читал ваши рапорты — все. И те, что в Ватикан шли, и внутренние. Даже те, что… Ну, в общем, которые не для всех. Там, где прямо видно: вы делали чёрную работу. Настоящую. Ни одного слова лишнего — просто галочки. Убито. Зачищено. Сожжено. Он перевёл дыхание и, словно отважившись: — Я, честно, захотел сразу присоединиться, когда наткнулся на эти материалы. Потому что… ну… это же просто невероятно. И если вам когда-нибудь понадобится… Исповедаться или, не знаю, просто поговорить, я бы… Он не договорил. В следующее мгновение прозвучал визг тормозов, и машина встала на месте, заваливаясь вперёд, будто зарывалась в песок. Пыль взметнулась стеной. Дверца кабины распахнулась с оглушительным грохотом, и прежде, чем Адам успел перевести дух, его рывком выдрали наружу. Кроу действовал с холодной, отточенной яростью: никакой суеты, только сила. Священник не столько вывалился, сколько был выброшен, как мусорный мешок. Он упал на колени, закашлялся, но секунды не прошло, как оказался на лопатках, вдавленный в горячую пыль. Охотник навалился сверху, дуло револьвера упёрлось в висок. Колено вдавило ключицу в землю, хрустнув в суставах. — Ты, сука, кто такой, чтобы мне исповедь предлагать? — прорычал Джек, так, что от одного тона хотелось отползти. Пыль въедалась в лицо, священник судорожно глотал воздух, но он не отрывал колена, прижимал, как врага. — Ты, сука, читаешь мои старые рапорты, как будто это драма с моралите? Он навалился сильнее. Под ботинком хрустнул гравий. — Кто слил данные о моей группе? — яростно прошипел Джек. — Это твоих рук дело? Адам почувствовал, как к его лба коснулось дуло револьвера. Пальцы цеплялись за камни, пытаясь найти опору, очки съехали на кончик носа, искажая и без того размытое зрение. — Я клянусь, не понимаю, о чём вы! — он захлёбывался, чувствуя, как колено давит на его горло. В глазах потемнело, но страх перед смертью оказался слабее обиды за несправедливое обвинение. Кроу прищурился, изучая бледное, покрытое испариной лицо священника. Он видел, как дрожат губы Адама, как бешено бьётся жилка на виске, но в глазах не было лжи, только страх и какое-то странное упрямство. — Ты думаешь, что колоратка делает тебя неуязвимым? — в его тоне не было ни истерики, ни крика, только усталость, злость и ледяная уверенность человека, который не остановится, если придётся пойти до конца. — Ошибаешься. Адам зажмурился на секунду, собираясь с мыслями. Когда он открыл глаза, в них читалась неожиданная твёрдость. — Убейте, если считаете нужным, — он выдохнул, не отводя взгляда. Голос, вопреки страху, не дрогнул. — Предателем я не был и не буду. Повисла тишина. Джек задержал взгляд на лице падре, всматриваясь в глаза — ни злости, ни лжи, только страх, и ещё эта упрямая, до абсурда честная готовность пострадать во имя истины. Он выдохнул тяжело, будто только что стянул с шеи удавку. Довольно. Хватит. Время вернуться к делу. Его пальцы разжались так же внезапно, как и сжались. — Проверим, — сказал он. Охотник поднялся, отряхнул руки не столько от пыли, сколько от того, что прилипло к ним за последние минуты: досада, кровь, воспоминания. Они молча вернулись в кабину. Адам потирал шею, кожа под пальцами горела, как от ожога. Он украдкой наблюдал за Джеком: тот включал передачу с той нервной точностью, что бывает у людей, привыкших действовать быстрее, чем думают. Двигатель заурчал, пауза всё ещё тянулась, как ремень на горле. — Куда мы направляемся? — всё-таки спросил Адам. Джек не ответил сразу. Он сидел неподвижно, глядя вперёд, как будто вопрос не стоил и пары слов, потом медленно, почти театрально повернул голову. — А куда ты хотел попасть? — бросил Джек, голос звучал хрипло, с той сухой, злой усмешкой, которой отмахиваются от дурака. — Мне нужно понимать, что происходит. Хоть немного, — пробормотал Адам. Джек усмехнулся, криво, по-волчьи: — Понимать, значит, — он щёлкнул языком. — Видел когда-нибудь вампира, падре? — Нет… — Вот и помалкивай. Слушай и впитывай, раз уж вписался. Двигатель рванул, колёса проскрежетали по гравию, и машина взяла курс на горизонт. — Это не красавчики из книжек, не шелковые жилеты с тоской в глазах, — Джек говорил быстро, как будто хотел всё это выкинуть из головы вместе со словами. — Ни страданий, ни философии. Только инстинкт. Жрать. Прятаться. Убивать. Всё. Он сплюнул в окно: — Первый из них, кого я видел, держал в зубах руку. Человеческую. Кусал ее, как сахарный тростник. Улыбался при этом, прикинь. Улыбался, как будто я был случайным свидетелем пикника. Адам чуть повернул голову. Его пальцы вцепились в дверную ручку. Джек говорил всё так же спокойно, глядя на дорогу: — Один, в Аризоне, сделал себе погреб в подвале школы. Семь детей. Месяц держал их там, поил по капле. Знал, что так кровь слаще. Он на секунду повернул голову — не резко, не угрожающе. Просто взглянул. — Еще один, мы нашли его, когда было уже поздно. Мать в шкафу, отец в холодильнике, жена — я даже говорить не буду... А сам он сидел в углу, весь в крови, как младенец в варенье. Смотрел, как мы входим, и шептал: «А можно ещё?» Джек замолчал, дал этому повиснуть в воздухе. — Вот ты пришёл такой чистенький, с бумажкой из Конгрегации. Мораль принёс, исповедь, — он усмехнулся зло, сухо, без тени радости. — А я, когда на таких смотрю думаю: если есть ад, я его почище держу. Он бросил взгляд в зеркало, как будто проверял, нет ли за спиной хвоста. — А ты мне про исповедь... Молчание повисло гулкое. Только рёв мотора. Дженни шевельнулась на соседнем сиденье, чуть ближе к нему, неосознанно. Он уловил движение краем глаза, но не отреагировал. — Знаешь, что по-настоящему важно? — сказал он, будто продолжая ту же мысль. — Не твоя мораль и молитвы. Чеснок? Забудь. Крест? Может, разозлит, но не спасет. Он затянулся воздухом, будто терпение подходило к концу. — Их не остановишь разговорами, падре, не переубедишь, не обратишь в веру, — сказал он. — Только кол в сердце и солнце. Он вытащил сложенный в несколько раз лист, швырнул Адаму на колени. — Глянь. Это карта всех зарегистрированных случаев за двести лет. Стычки, нападения. Вся дрянь. Адам осторожно развернул сложенный лист, потрескавшийся по сгибам, и тот, с тихим шелестом, раскрылся. Он провёл пальцем по жёлтым линиям границ и замер. Карта была испещрена пометками. Не десятки — сотни. Мелкие кресты, круги, даты, стрелки. Слой за слоем. Густо, как плесень. Местами значки слипались так плотно, что скрывали города. — Я её никогда не видел, — пробормотал он, не отрывая взгляда. — Её никто не видел, кроме моей старой команды. Смотри сюда, юго-запад. Видишь этот завиток? Адам наклонился, вгляделся. Маркеры на графике закручивались по траектории, напоминающей воронку. Он кивнул. — Этот график на временной шкале называется "расходящаяся логарифмическая спираль", — сказал Джек. — Не хаос, не просто бегают и жрут, прикинь. Они что-то ищут. Двигаются по схеме. Понимаешь? Это маршрут, не следствие. Значит, у них есть цель. — Вы знаете, что именно? — Когда был пацаном, слышал байки. Про чёрный крест, про вампиров, не боящихся солнца. Если всё это не случайность, а кто-то действительно прокладывает маршрут, будто прочёсывает землю… значит, падре, у нас не просто сброд, у нас мозг за всей этой войной. Джек молча смотрел на карту, взгляд его был прищуренным, сосредоточенным. Затем резко выдохнул, откинулся на спинку сиденья, провёл ладонью по лицу, как будто смывал напряжение и вдруг, будто ни с того ни с сего, хмыкнул. Он повернулся к Адаму, склонив голову набок, с выражением ленивого интереса, словно приглядывался к диковинной зверушке: — Слушай, падре… кто лучше тебя лупил по заднице — я сейчас или твои начальники в рясе? Адам побледнел и скривился, его голос сорвался на хрип: — Я… я… — Ну? — прищурился Джек. — Рассказывай, падре, ремнём по затылку больнее было или у меня удар точнее? Адам зарделся так, что шея и уши вспыхнули, он закашлялся и пробормотал: — Т-теперь… я… я… Джек глухо рассмеялся, как будто это был не смех, а способ стряхнуть с себя остатки прошлого: — Не красней так, падре, — фыркнул он. — Я ж пошутил. Или ты в конторе не познакомился с иронией? Адам не ответил. Снова повисла пауза — не неловкая, а просто пустая, как выдох после долгого дня. Молчание в кабине не давило, но будто медленно заполняло пространство, как вода в старой цистерне. День незаметно стек в песок, словно растворился между вздохами. Солнце не село, оно будто выгорело изнутри и исчезло, оставив за собой лишь пепельный след в небе. Фары грузовика вырывали из темноты обугленные пятна дороги, обнажая трещины асфальта. По бокам только ночь и пустыня, редкие силуэты высохших деревьев, искривлённые, будто от боли. Шины мягко шуршали, и весь мир за пределами стекла сжался до узкой ленты света и тени. Джек вёл машину одной рукой. Вторая лежала на колене, готовая перехватить руль. Он держал лицо, но плечи ссутулились, дыхание стало глубже: усталость брала своё. Адам спал, уронив голову к стеклу, пальцы всё ещё сжимали чётки, будто молился даже во сне. Дженни уснула, поджав колени и обхватив себя руками. Несколько часов молчания, выжженных километров, пустых пейзажей за стеклом. Вдруг она дёрнулась. Резко, словно кто-то ударил изнутри. Дженни села, глаза распахнуты, дыхание сбито, будто проснулась не от сна, а из глубины воды. Губы дрогнули, горло перехватило — на грани первого рыдания. — Нет. — спокойно сказал охотник, скосив взгляд. — Не начинай. Кошмары были неизбежны. Побочный эффект — как ожоги от огня или звон в ушах после выстрела. Они случались у всех: у выживших, у тех, кто терял, и особенно, у тех, кто охотился. Увиденное не отпускало, оно прорывалось в подсознание и там было ближе, голоднее, реальнее. Джек знал: главное — помнить, что ты уже вышел оттуда. Граница между сном и явью становилась спасением, если не забывать, где она. Тогда наступало облегчение, которого хватало, чтобы не сойти с ума. Как объяснить это ребёнку он не знал. Дженни вся напряглась, будто сжималась изнутри, борясь с тем, что подступало. — Это просто плохой сон. Ты можешь бояться, — продолжил Джек, его голос звучал глухо и ровно. — Но сейчас не плакать. Соберись. Он говорил, как будто не с ребёнком — с бойцом. Не командовал, а ставил границу, привычно, как на охоте, когда нужно удержать напарника в сознании. — Всё, что было — было. Ты выжила, мы едем дальше. Она коротко всхлипнула, потом замолчала. Сидела, бледная, сжата в себе, держась из последних сил, но он понял: услышала. Джек сжал руль, глубоко втянул воздух, провел ладонью по лицу. Не выносил таких моментов. Сказал спокойно, почти равнодушно: — Никто тебя не тронет, пока ты со мной. Он знал, как это звучит. Без тепла, без утешения — просто факт. В его мире этого было достаточно. Он помолчал секунду и добавил, всё тем же ровным голосом: — Но, когда мне понадобится помощь, придётся помочь. Без слёз. Без лишних слов. Он не смотрел на неё, говорил, как ставят метку на карте: без эмоций, без акцентов, просто фиксируя порядок вещей, как приказ, едва прикрытый маской равенства. — Такой у нас расклад. Поняла? Дженни не сразу отреагировала. Её взгляд скользнул по его лицу, потом к поясу, к револьверу. Она уставилась на оружие, будто оно было ответом на всё: и на страх, и на защиту, и на его странные, взрослые вопросы. И тогда кивнула, молча, с детской неуклюжестью. Джек коротко кивнул в ответ, чуть медленнее. — Спи. Пока можешь, — пробормотал он, уже уводя глаза. К полуночи грузовик свернул к подъезду «Плазы» — трёхэтажного отеля с тёмным фасадом и тихими, тёпло подсвеченными окнами. Джек заглушил мотор и выдохнул — дорога осталась позади. Всё выглядело почти так же, как он запомнил: тяжёлые портьеры внизу, ровный ряд окон наверху, тихая улица без души. — Приехали, — бросил он Адаму, голосом усталым, как сама дорога. Джек открыл дверь фургона и на секунду задержался, глядя на Дженни. Та спала вполглаза исчерпанная и спаянная усталостью. Он не стал её будить, осторожно подхватил, как несут не ребёнка даже — груз, с которым не хочется иметь дело, но уже везёшь на себе. Она не проснулась, только вздохнула тише, когда он перекинул её руку через своё плечо и шагнул на раскалённый асфальт. Отель пах хлопком и старым деревом. Чисто, но выветрено — как бывает в местах, где ничего не происходит годами. Он ещё не успел дотронуться до ручки, когда дверь номера 312 приоткрылась, на пороге стоял Монтоя. Сигарета небрежно прижата к губам, в руке — пистолет, прикрытый полой рубашки. Лицо — спокойное, но взгляд цепкий. — Наконец-то, — сказал он хрипло без приветствия. Фраза прозвучала ровно, почти буднично, но напряжение висело в воздухе, как сигаретный дым: невидимо, но ощутимо. Джек ничего не ответил. Прошёл мимо, не глядя на напарника. Девочка повисла у него на руках, как мягкий, неудобный свёрток. Он уложил её на диван, небрежно, но точно, как кладут вещь, накрыл пледом. Механика действий была отточена, почти привычна — без нежности, без раздумий. Он делал это не ради неё, ради порядка. За Джеком в номер вошёл Адам, его хриплый, нерешительный кашель эхом отозвался в тесном пространстве. — Я отец Адам Гито, — проговорил он с неуверенностью, словно слова даются с трудом. — Вы, наверное, Энтони Монтоя? По архивным фото вы были... как бы это сказать... живее. Монтоя устало скользнул взглядом по нему, задержался на белом воротничке, который тут казался скорее мишенью. В его глазах мелькнуло что-то похожее на отвращение, и интерес угас так же быстро, как вспышка. — Бывает, — коротко буркнул он, не поднимая головы, словно сказал лишнее. Комната встретила босса гуляющим сквозняком. Стекло в раме было выбито, и ветер время от времени задувал внутрь, играя занавеской, как простынёй в морге. Свет с улицы пробивался через рваную ткань, выхватывая пятна на ковре и россыпь осколков. Джек обернулся и замер. Девушка, которую он оставил на напарника, лежала на кровати без сознания. Запястья связаны верёвкой, ноги полусогнуты, юбка сбилась набок, открывая кожу чуть выше бедра. Там, на внутренней стороне, тусклый, почти аккуратный след укуса уже успел затянуться, как будто по учебнику. Он прищурился. На первый взгляд — всё штатно, но была и другая деталь: ярко-красная щека, с расплывшимся под скулой свежим синяком. Только что поставлен, цвет ещё не лёг до конца, но форма говорила сама за себя. Джек медленно выдохнул. Всё, чего стоило ожидать и даже чуть больше: пахло проблемами и чужими руками. — Тони, — глухо сказал Джек. — Почему у неё синяк? Монтоя закатил глаза, как человек, который и так знал, что этот разговор неизбежен. Он выдохнул через нос, затянулся и медленно выпустил дым в сторону. — Поймал на карнизе. Она полезла в окно, хотела выпрыгнуть. Пришлось остановить, иначе бы собирали по частям. — Ты ударил её по лицу? — Не планировал. Но да, ударил. А что мне было делать — вежливо попросить вернуться внутрь? — Он отмахнулся, раздражённо, как от мухи. Кроу не отвёл взгляда от коллеги и только сейчас заметил повязку — аптечный бинт, туго стянутый на локте Монтои. — Что с рукой? — голос стал тише. — Порезался о стекло, — ответил тот после короткой паузы. — Завёлся. Сорвался. Бывает. Какая, в конце концов, разница? Джек вдруг уловил, как взгляд Монтои на миг зацепился за девушку: слишком цепко, чтобы быть случайным, но недостаточно тепло, чтобы считать случившееся пустяком. В этом взгляде не было ни жалости, ни тревоги, а что-то глухое, внутреннее, не до конца осознанное. Как будто в нём уже шла борьба, но он сам ещё не готов был дать ей название. Не хотел. Не мог. Это, пожалуй, тревожило больше всего. — С тобой всё в порядке? — спросил Джек негромко, глуша подозрение в голосе. Монтоя не ответил сразу. Затушил сигарету, вдавив её в пепельницу с лишним нажимом. Вздохнул. Глаза — тусклые, выгоревшие. — Я просто устал, Джек. Вот и всё. Он указал подбородком на ребенка на диване: — А это что? Новое шоу? Почему не оставил её в церкви? Слова прозвучали нарочито небрежно, даже лениво — взгляд скользнул в сторону, как будто вопрос задан мимоходом, но Кроу уловил почти отчаянную попытку отвлечь, сбить фокус. Как будто под разговором пряталось то, чего Монтоя сам не хотел касаться. Он понял это и позволил. Просто кивнул, молча достал сигарету. Щелчок зажигалки, первая затяжка. Дым стелился к потолку в тишине, будто ещё одна пауза, как отсрочка чего-то важного. — Потому что наш новый падре, — он кивнул на Адама, не глядя, — приехал с весточкой от Альбы. Нас вызывают в Монтерей. Собираем новую команду, начинаем с нуля. Монтоя будто не сразу понял: — Мы едем в Монтерей? — Нет, — Джек сел на край дивана. — Команда Каллахана мертва. Всех вырезали. — Прямо как наших... — Именно, — кивнул Джек. Адам, до этого молча наблюдавший, вдруг шагнул вперед: — Кто она? — Он указал на несчастную. — Проститутка, укушенная Валеком, — отмахнулся босс. — Они связаны. Как только почувствует его, пойдем на охоту. — Мы должны выполнить приказ, — настаивал Адам. — Кардинал... — Да засунь ты свой приказ куда подальше, — отрезал Джек, наконец поднимая взгляд. В его голосе не было ни ярости, ни огня — только сухая, ледяная усталость. — Следите за языком! — Адам вдруг вспыхнул, подошел к телефону. — Если вы не подчиняетесь, я обязан сообщить! Он не договорил. Рука Джека метнулась вперёд, как выстрел. Трубка вылетела из рук Адама, а в следующий миг со всего размаха врезалась ему в висок. Адам рухнул на пол, хлопая глазами. Джек сел рядом и немного наклонился, приблизившись вплотную, так, что тому стало трудно дышать. — Давай уточним, как тут всё устроено. Ты не командуешь. Не споришь. Не жалуешься. И уж точно не сверяешь мои решения с папской канцелярией. Я тебе не расписание богослужений диктую, понял? — Я... Я должен был... — Ты мне тут ничего не должен, кроме тишины, — перебил Джек. — А теперь сядь, закрой рот и не дёргайся, пока взрослые работают. Адам судорожно кивнул. В открытое окно тянуло разогретым асфальтом и пылью. Неоновая вывеска с соседней улицы мигала в полумраке: красный, синий, красный, синий — как сигналы бедствия, которым никто не отвечал. Джек подошел к окну, упершись ладонью в облупившийся подоконник, будто только так мог не разлететься. Выглядел он, как человек, который сражался не один день и не только с тем, что снаружи. Позади, на кровати, девчонка спала, поджав ноги. Лицо под светом казалось почти детским, почти мирным, если забыть, что было вчера. Джек бросил взгляд через плечо, и его брови едва заметно дёрнулись. Он затянулся сигаретой и выдохнул то, что легче всего было выдать за стратегию: — Этому уроду она зачем-то нужна. Значит, будем ловить на живца. Монтоя обернулся, не веря в то, что услышал. — Джек… Это ребёнок. Тот не сразу ответил. Сделал ещё одну затяжку, глядя в окно, будто искал там хоть какую-то версию, в которой всё кончается не кровью. — Я в курсе, — коротко бросил Джек, не оборачиваясь. Повисло тяжёлое молчание. — Серьёзно? — Он поднялся, глядя на напарника, как на психа. — Ты хочешь выставить пятилетку приманкой на альфу?! — У нас есть только это, Тони, — сказал охотник глухо. — Он уже идет по её следу. Он сам её найдёт — вопрос времени. А ты посмотри, что у нас есть. Ни времени, ни бойцов, ни оружия, ни гарантий. Только она. Мы даём ему то, что он хочет и глушим, пока подползает. — А если не сработает? Кроу обернулся. Медленно, точно, весомо, как поворот дула. Лицо мёртвое, глаза холодные, как лёд в тени. — Тогда она сдохнет, — сказал тихо, почти спокойно. — Вместе с нами, и с ещё десятками, кого он вырежет после. Всё очень просто. Он шагнул ближе, сократив расстояние до удара. Смотрел прямо в Монтою без гнева, без мольбы, без надежды. Только сталь и обугленные остатки того, кто когда-то верил в спасение. Он стоял так, будто уже принял все грехи на себя — и никому не позволял облегчить их вес. Монтоя молчал. Медленно опустился в кресло, тяжело дыша. В голове всё спорило: сердце кричало «нет», а разум молчаливо соглашался. — Я её не бросаю, ясно? — тихо продолжил Джек. — Если будет хоть шанс — вытащу. Я первый полезу за ней в пекло. Он перевёл взгляд на Дженни. Та тихо спала, едва заметно шевеля пальцами. Маленькая. Чужая. Ни в чём не виноватая, но теперь ключевая фигура в чёртовой партии против самого дьявола. — Но это единственная возможность завалить сукина сына. И ты это знаешь. Джек сделал шаг назад, позволяя словам осесть в тишине, и медленно перевёл взгляд на Монтою. Тот сидел, не двигаясь, глаза вперлись в одну точку, кулаки сжаты, челюсть — напряжена. — Слишком высокую цену мы платим за победу, — глухо сказал он. — Когда-нибудь и ты, и я за всё это расплатимся. Если конечно доживем... В комнате повисла тишина — настоящая, тяжёлая, без возможности вернуть сказанное обратно. Джек не обернулся, не сказал ни слова. Просто медленно кивнул. Он понял: что-то внутри треснуло. Незаметно, беззвучно, но необратимо. Это был шаг в бездну и назад пути нет. Мысли всё равно вернулись — к ней. Он не хотел её рядом. Ни сейчас, ни потом. Она ломала всё: ритм, расчёт, дистанцию. Разрушала порядок, на котором держалась его жизнь. Но теперь — уже поздно. Она осталась, значит, идёт до конца. И пусть всё катится к чертям.