Глава 15

Тишина. Гул больничного коридора куда-то исчез, осталось только тяжелое, прерывистое дыхание и стук собственного сердца в ушах. Они смотрели. Не двигаясь. Не моргая. Вадим впитывал ее образ, как человек, слишком долго бывший в пустыне. Что изменилось? Раньше она была резкой, как лезвие — костюмы с безупречными линиями, каблуки, отбивающие четкий ритм, взгляд, способный остановить на полуслове. А сейчас... Мягкие брюки из струящейся ткани, обволакивающие округлившиеся бедра. Балетки вместо каблуков — практично, но все равно изысканно. Свободная блуза, скрывающая, но не отрицающая изгибы беременного тела. Руки, привыкшие сжиматься в кулаки в гневе, теперь нежно лежали на животе, защищая. Но больше всего его зацепили глаза. Всегда такие уверенные, холодные, теперь они прятались за полуопущенными ресницами, будто она боялась, что он прочитает в них правду. Сухость в глазах заставила Вадима моргнуть. Он встал, забыв про халат — тот бесшумно сполз на пол, обнажив идеально отглаженный костюм под ним. Шаг. Еще шаг. Надежда не отступала, но пальцы впились в ткань блузы над животом. И тут — Резкий толчок. Она ахнула, рефлекторно прижав ладонь к выпуклости, и тихо зашептала: — Тише, малыш... все хорошо... Голос. Ее голос. Вадим замер. Он не слышал его несколько месяцев — этот теплый, немного хрипловатый тембр, который когда-то шептал ему на ухо в темноте. Что-то кольнуло в груди — остро, неожиданно. Тишина в коридоре клиники была оглушающей. Только слабый гул вентиляции напоминал, что мир вокруг них все еще существует. Надежда почувствовала, как комок подкатывает к горлу. Слезы. Они предательски жгли веки, но она не позволила им упасть. Она сжала пальцы в кулаки, почувствовав, как ногти впиваются в ладони. Боль — хороший якорь, чтобы не дать голосу дрогнуть. И тогда — - Здравствуйте, Вадим Юрьевич. Ее голос прокатился по коридору, четкий, отточенный, как в те времена, когда она разбирала подчиненных за проваленные отчеты. Но если бы он был чуть ближе — уловил бы легкую дрожь. Не ту, что бывает у испуганных девушек. А ту, что бывает у сильных женщин, когда они на грани. Вадим стоял, словно вкопанный. Его руки, обычно такие уверенные, висели вдоль тела, пальцы слегка подрагивали. Глаза — широко открытые, жадные, впитывающие каждую деталь: Легкие кудряшки у висков, которые он так любил наматывать на пальцы. Округлившиеся щеки — раньше они были чуть другими. Живот, который она инстинктивно прикрывала рукой, будто защищаясь от него. И взгляд. Холодный. Строгий. Без тени той Нади, что когда-то смеялась в его объятиях. - Здравствуйте. Его ответ прозвучал тише, чем он ожидал. Голос, обычно такой глухой и уверенный, даже слегка охрип. Он не мог отвести глаз от ее живота. Его ребенок? Или... Мысли путались, но тело помнило все: Как она пахла — дорогими духами с нотками ванили. Как смеялась — слегка хрипловато, когда он целовал ее шею. Как шептала — "Только не останавливайся..." Но сейчас перед ним стояла не та Надя. Они молчали. Она ждала, что он скажет дальше. Он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. А малыш внутри нее снова толкнулся, будто напоминал: "Я здесь. Ты чувствуешь?" Надежда резко вдохнула, когда малыш сильно толкнулся внутри. Ее пальцы впились в живот, пытаясь успокоить бурю. И тогда — Он приблизился к ней, резко. Его рука легла поверх ее ладони, крепкая, знакомая, слегка дрожащая. Она замерла. Кожа под его пальцами горела, хотя в коридоре было прохладно. "Он мой?" Он не произнес это вслух. Но глаза — темные, горящие, полные боли и надежды — кричали этот вопрос без слов. Она поняла. Всегда понимала его без слов. Надежда не отстранилась. Не закричала. Не ударила его, как мечтала столько месяцев. Она просто опустила глаза — и слабо кивнула. Один раз. Почти незаметно. Но он увидел. Его пальцы сжались вокруг ее руки крепче, будто боясь, что она исчезнет. Губы дрогнули, но слова застряли в горле. Где-то в глубине глаз — вспышка чего-то дикого, неконтролируемого: Ярость — на себя, за все эти месяцы молчания. Страх — что она снова отвернется. Нежность — которую он так долго прятал. А малыш под их соединенными ладонями снова толкнулся, будто говорил: "Я здесь. Я ваш."