Глава 23

Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая снежные поля в розовато-золотистые оттенки. Длинные тени от голых деревьев ложились на асфальт, а в воздухе висела морозная дымка. Мерседес мягко покачивался на неровностях дороги, а за окном мелькали редкие огни загородных домов.  Из динамиков звучала песня "Громко. Очень" — энергичный бит, знакомый им обоим. Надежда, забывшись, начала слегка притопывать ногой в такт, а её пальцы невольно выстукивали ритм по животу. Малыш, будто чувствуя музыку, отвечал лёгкими толчками — то в ладонь, то в бок, будто играл в свою игру.  «Ты его уже дрессируешь под рок?» — мысленно усмехнулся Вадим, наблюдая за ней краем глаза.  Надежда напевала, губы шептали знакомые слова, а в уголках рта пряталась та самая улыбка, которую он узнавал даже с закрытыми глазами. Ту, что появлялась у нее после третьего бокала шампанского или когда он рассказывал особенно глупый анекдот. «Чёрт, он же видит...» — но ей было уже всё равно.  Вадим, не сводя глаз с дороги, тоже улыбался. В зеркале заднего вида отражались его глаза — тёплые, с лёгким огоньком азарта.    - Надежда Ивановна, — он нарочито официально начал, но в голосе сквозила игривость, — как вам ваш таксист? Сколько звёзд собираетесь поставить? Он не решался перейти на "ты", но пальцы его слегка сжали руль — будто ловил себя на мысли, что очень хочет этого.  - Кто-то мне обещал, что у меня будет таксист, как рыба... не знаете, кто? — в её голосе звучала лёгкая претензия, но глаза смеялись.  Не отрываясь от дороги, Вадим сложил губы бантиком и начал медленно открывать и закрывать рот, изображая рыбу.  - Разве я не напоминаю вам рыбу? — он ухмыльнулся, бросая на неё быстрый взгляд.  - Вы мне напоминаете птицу говоруна, — парировала она, но тут же живот предательски заурчал.  Она сжала губы, но было уже поздно.  - А вообще, перед тем как начинать разговор с женщиной, её нужно накормить. - Ах, что же вы раньше не сказали, моя хорошая... Фраза сорвалась непроизвольно.  В салоне на секунду повисла тишина. Даже радио будто притихло.  - Надежда замерла, её пальцы остановились на животе.  - Вадим почувствовал, как по спине пробежали мурашки.  Но потом она рассмеялась — сначала тихо, потом всё искреннее.  - Вот видишь, — она не заметила, как сама перешла на "ты", — даже рыбы знают, когда женщину нужно кормить.  За окном темнело. Фары выхватывали из темноты снежные вихри, а навигатор показывал, что до ближайшего приличного ресторана — ещё минут двадцать.  Но сейчас это было неважно.  Потому что между ними что-то изменилось.  И малыш в её животе, будто чувствуя это, толкнулся особенно сильно. Мерседес плавно остановился на заснеженной парковке, шины мягко хрустнули под слоем свежего снега. Вадим выключил двигатель, но не спешил выходить — его пальцы ещё несколько секунд сжимали руль, будто давая себе время собраться с мыслями.  «Чёрт, я пропустил две встречи, не ответил на пять звонков от федерации... и всё ради чего? Ради того, чтобы она сказала 'ты' и назвала меня 'рыбой'?» Но тут же в голове всплыла её улыбка — та самая, которую она пыталась скрыть, когда напевала в такт музыке. И это странное, почти забытое чувство — будто что-то внутри него оттаивало, как лёд на ветровом стекле под тёплым воздухом печки.  Надежда сидела, глядя на освещённые окна ресторана. Её пальцы нервно перебирали складки шубы, а живот предательски урчал.  «Что я вообще делаю? — думала она. — Вчера я готова была вычеркнуть его из жизни, а сегодня сижу в его машине и жду, когда он откроет мне дверь... как в старые времена.» Но малыш толкнулся, будто напоминая: «Мама, ну он же старается!» Вадим обошёл капот (снег хрустел под ним) и открыл ей дверь с той самой театральной галантностью, которая когда-то сводила её с ума.  - Моя хорошая... — он протянул руку, но тут же поправился: —То есть... Надежда Ивановна.  Она рассмеялась — звонко, по-девичьи, совсем не так, как смеялась на официальных приёмах.  - Да ладно тебе, Казанцев. Если уж начал 'моя хорошая', так и продолжай.  Эти слова ударили его, как шайба в грудь.  «Значит, это не случайность. Она действительно... разрешает?»  Но прежде, чем он успел что-то ответить, она уже шла к входу, её каблуки оставляли чёткие следы на снегу. Вадим поспешил за ней, неся её сумку, которую он бережно взял с заднего сидения. Они сели за угловой столик у камина. Официант (молодой парень с чёрной повязкой на руке) уже нёс меню, когда Вадим вдруг осознал:  «Чёрт. А ведь я даже не спросил, что она хочет есть. А если у неё сейчас другие предпочтения? А если...»  Но Надежда, будто читая его мысли, сказала:  - Я смертельно хочу твой любимый стейк с трюфельным соусом. И... мм... сгущенки. Последнее слово она выдавила сквозь сжатые губы, будто стыдясь этой прихоти. Её пальцы нервно обвили край скатерти — белоснежной, с вышитыми инициалами ресторана. Он замер.  «Мой стейк. Она помнит.»  - «сгущенка…» - Вадима зацепила она, он вспомнил себя маленьким. - Это... он требует? - кивнул он на живот. Она опустила глаза - Последние две недели готова убить за сгущенку... И в этот момент он понял — сегодняшний "прогул работы" может оказаться самым важным днём в его жизни за последние годы.  А на улице между тем падал снег — крупный, неторопливый, как будто сама зима решила дать им шанс. Когда официант поставил перед ними стейки, Вадим аккуратно разрезал свой пополам — нож скользнул по сочному мясу, выпуская ароматный пар. Трюфельное масло растеклось золотистыми лужицами по розовой серединке.  — На всякий случай, — он переложил половину на её тарелку, — если "критик" не захочет ждать сладкого… А то сгущёнки в ресторанах не подают, и вам придётся немного потерпеть.  Его улыбка была непривычно мягкой — без обычной иронии, только тёплая забота. Глаза, обычно холодные и оценивающие, сейчас смотрели на неё так, будто она была единственным человеком в этом зале.  — Спасибо, — её голос прозвучал тише, чем она планировала.  Она откинулась на спинку стула, чувствуя, как напряжение постепенно уходит. «Этот Вадим — тот самый, с которым она когда-то засыпала под утро, смеясь над глупыми шутками. Тот, кто знал, как она любит, когда стейк чуть кровит, и помнил, что она ненавидит пережаренное мясо.» Но тут же в голове всплыли другие воспоминания — его ледяной взгляд на той злополучной свадьбе, его голос около федерации: «Всё это время Жилин на меня работал» Она резко откусила кусок мяса, стараясь заглушить эти мысли. Видно было, что она голодна — пальцы слегка дрожали, когда она подносила вилку ко рту.  — Надеюсь, теперь мы можем поговорить? — Вадим отодвинул стакан с водой. Надежда вздохнула, отложив нож.  — Вадим Юрьевич…— она запнулась, потом поправилась: — Вадим. Что ты хочешь узнать?  Её пальцы сжали салфетку так, что костяшки побелели. Она не хотела этого разговора — не сейчас, когда всё было так… спокойно. Но понимала — рано или поздно он начнётся.  Вадим откинулся на спинку стула, его взгляд скользнул к её животу, потом вернулся к лицу.  — Всё, — он произнёс это просто, без давления. — Но начни с того, что считаешь нужным. Я слушаю. За окном снег продолжал падать, большие хлопья прилипали к стеклу и тут же таяли. В ресторане играл джаз - что-то из 60-х, томное и меланхоличное. Официант тактично держался в стороне, понимая, что здесь разыгрывается не просто ужин. Надежда глубоко вдохнула. В груди что-то ёкнуло, когда она заметила, как его пальцы сжимают салфетку - так же нервно, как её собственные. Этот жест выдавал его больше, чем любые слова. Вадим Казанцев... нервничал. И в этот момент она поняла: он не пришёл требовать объяснений. Он пришёл слушать.