Глава 24

Надежда отодвинула тарелку, на которой остались лишь тонкие прожилки жира и веточка розмарина. Она провела пальцем по краю бокала с водой, оставив мокрый след на хрустале, затем резко подняла глаза. — Мы можем продолжить наш разговор в машине? Её взгляд скользнул по залу — мимо пары в углу, что шепталась над бокалами вина, мимо официанта, поправляющего салфетки за соседним столиком. Она не хотела, чтобы кто-то слышал то, что им предстояло обсудить. Вадим ухмыльнулся — точно так же, как тогда, в их первую ночь, когда она стеснялась, что их услышат через тонкие стены отеля. — Солнце, как скажешь. — Он облокотился на стол, подперев подбородок ладонью. Его рукав слегка задел бокал, заставив воду колыхнуться. — А я уже сказала. — Она бросила это быстро, почти машинально, и тут же увидела, как его глаза вспыхнули. Это была их фраза. Та самая, что он всегда говорил, когда она слишком долго колебалась. Он расплатился наличными — крупными купюрами, даже не взглянув на счёт. "Всегда торопится, когда волнуется", — подметила про себя Надежда. Снег теперь падал гуще, и он инстинктивно прикрыл её спину своей рукой, когда они выходили. Его пальцы на миг коснулись её плеча — быстро, как будто случайно. Черный Mercedes S-класса стоял под слоем свежего снега, будто присыпанный сахарной пудрой. Вадим щелкнул ключом, и фары мигнули, осветив искрящиеся хлопья. Он открыл пассажирскую дверь с привычной легкостью, но на этот раз без театрального полупоклона — просто отступил на шаг, давая ей место. Он протянул ей сумочку, но в последний момент передумал и аккуратно поставил её на заднее сиденье. Бордовый кожаный ремешок скользнул по чёрной коже салона, золотая застёжка мягко звякнула о подлокотник. Обходя машину, он провёл ладонью по капоту, смахивая снег. Холодные кристаллы прилипли к коже, но он даже не поморщился — просто стряхнул их, оставив мокрые отпечатки пальцев на лаке. За рулём Вадим привычным движением: Поправил зеркало заднего вида (хотя оно и так стояло идеально) Сбросил снег с ботинок о коврик Включил подогрев сидений, прежде чем завести двигатель Печка загудела, и тёплый воздух сразу потянулся к ногам Надежды — он помнил, что у неё всегда мёрзли ноги. — Говори, — он повернулся к ней, откинувшись на спинку кресла. Его пальцы сжали руль, но не для того, чтобы ехать — просто чтобы занять руки. В салоне пахло: Свежей кожей сидений    Его одеколоном (лёгкие ноты бергамота и кожи) Её духами (что-то цветочное, но с горьковатым шлейфом)    И чем-то ещё — может, надеждой. Или страхом. Снег за окном падал гуще, заволакивая мир белой пеленой. Но внутри было тепло. И тихо. Они оба знали: как только он повернёт ключ, обратной дороги не будет. Но пока — тишина. Только их дыхание и хруст снега под колёсами проезжающей мимо машины. Двигатель завелся с низким, бархатистым урчанием, но Вадим не тронулся с места. Его пальцы, обычно такие уверенные на переговорах, теперь нервно перебирали швы кожаного руля. Надежда медленно провела ладонью по округлившемуся животу, чувствуя под пальцами лёгкое шевеление малыша. Её движения были нежными, почти задумчивыми, будто она искала в этом жесте опору перед тем, как произнести слова, которые так долго держала в себе. — Ребёнок твой. Голос её звучал тихо, но чётко, без дрожи. Впервые за все эти месяцы она сказала это вслух, и оттого казалось, будто в салоне машины на мгновение стало тише — даже двигатель «Мерседеса» приглушил свой рокот, словно затаив дыхание. Она не стала смотреть на Вадима, а устремила взгляд в окно, где за стеклом мелькали огни ночного городка и трассы. Но краем глаза заметила, как его пальцы резко сжали руль, суставы побелели от напряжения. — Пол ребёнка я не знаю, — продолжила она, и в её голосе появились тёплые нотки. — Хочу, чтобы это было сюрпризом. Теперь она повернулась к нему, встретив его взгляд. Его глаза — обычно такие холодные и расчётливые — сейчас были широко раскрыты, в них читалось что-то между изумлением, страхом и… надеждой. Он молчал, не перебивая, будто боялся, что одно неверное слово разрушит хрупкое перемирие. Тишина затянулась. Только тиканье часов на приборной панели нарушало её. Наконец, Вадим глубоко вдохнул, словно собираясь с мыслями, и осторожно спросил: — Ты готова попробовать впустить меня в вашу жизнь? Голос его звучал непривычно мягко, без привычной иронии или уверенности. Он был взволнован — и это было видно по тому, как он слегка сжал губы после этих слов, будто проверяя, не сказал ли лишнего. Надежда задумалась. Её пальцы снова скользнули по животу, и малыш ответил лёгким толчком — будто подбадривал. — Давай попробуем. Она улыбнулась — не широко, не так, как раньше, но это была настоящая улыбка, без защитной маски. Между ними повисло молчание, но теперь оно было другим — не тягостным, а наполненным пониманием. Оба мысленно подводили итоги: Вадим - понял, что путь к её доверию будет долгим. Он уже представлял, как будет доказывать, что изменился, что готов быть рядом не только сейчас, но и после. Надежда - осознавала, что это риск. Она помнила все его ошибки, все моменты, когда он переступал через неё. Но впервые за долгое время ей хотелось верить, что он действительно может стать другим. — Но ты должен заслужить моё доверие, — твёрдо сказала она, и в её глазах промелькнула старая Надя — та, что не прощала слабостей. Вадим не стал спорить. Он лишь слегка кивнул, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. — Естественно, моя хорошая. Это «моя хорошая» прозвучало тихо, почти бережно, будто он боялся спугнуть этот момент. Они поехали дальше. За окном мелькали огни, снег кружился в свете фонарей, а в салоне было тепло — не только от печки, но и от чего-то нового, что только начало зарождаться между ними. Что-то, ради чего стоило попробовать.