Глава 26

Дорога, которая обычно пролетала незаметно, сейчас превратилась в бесконечную ленту стоящих фар. До города оставалось жалких 30 километров,но пробка встала  «глухая, мертвая»— ни сдвинуться, ни объехать.   Надежда прикрыла глаза,пальцы автоматически легли на живот, и губы сами собой зашевелились в тихом ворковании:   — Тише, малыш… Скоро будем дома… Она даже не заметила, как начала это делать. Вечерний ритуал — обычно в это время она уже лежала в постели,укутавшись в плед, с книгой в руках. Но сегодня всё было иначе. Малыш ответил лёгким толчком будто спрашивал: «Мама, а где папа?» Несколькими минутами ранее:  Вадим резко выругался себе под нос, когда стрелка спидометра окончательно замерла на нуле. — Чёртовы дороги… Его пальцы беспокойно барабанили по рулю, но машины не двигались. Стресс— он не привык стоять на месте,когда нужно действовать. Мысли — они бушевали, как метель за окном, крутясь вокруг одного: «А точно ли она хочет, чтобы я был рядом?» Сомнения — вдруг он ей мешает? Вдруг она просто терпит его из вежливости?   Он  резко открыл дверь,и  колючий морозный воздух ворвался в салон.   — Выйду на минуту…— бросил он, даже не глядя на неё, будто стыдясь своей слабости.   Вадим прислонился к капоту, достал сигарету, закурил с первой попытки, несмотря на ветер.   Дым вырывался клубами, смешиваясь с паром от дыхания. Он никогда не курил в машине— даже в самые тяжёлые дни. Чистый салон, свежий воздух— это было его правило.   Но сейчас… Если бы не она — он бы плюнул на принципы, включил вытяжку на полную и курил прямо за рулём.   Но там Надя И малыш Он резко затянулся, будто пытаясь выпустить наружу всё, что копилось внутри:   - Злость на пробку.   - Страх,что она передумает и скажет «Вадим, это была ошибка». - Надежду, что, может быть, всё получится. Из машины доносилось её воркование— тихое, убаюкивающее.   Он обернулся,взглянул на неё через стекло. Она  гладила живот, улыбалась чему-то своему, совсем его не замечая. И в этот момент он понял: Он готов мёрзнуть, курить на морозе, стоять в пробках — лишь бы она продолжала так улыбаться. Сигарета догорела до фильтра. Он резко раздавил её каблуком, стряхнул снег с пальто и вернулся в салон. — Всё ещё стоим? — спросила Надежда, не поднимая глаз. — Да…— он вздохнул, но в голосе не было раздражения. —  Холодно? — Не очень. Надежда посмотрела на него, увидела покрасневшие от мороза уши, снежинки на плечах. И неожиданно её пальцы коснулись его ладони на долю секунды – холодные, почти ледяные от морозного воздуха, которым он пропитался за те несколько минут, что провел на улице.  Ледышка...– вырвалось у неё шёпотом, и тут же, будто обожжённая, она резко отдёрнула руку, убирая её обратно.  Губы Надежды сжались в тонкую линию – опять эта привычка, эта слабость, эти нечаянные проявления нежности, которые она так яростно искореняла в себе все эти месяцы. Она отвернулась к окну, но в тёмном стекле всё равно видела его отражение – Вадим сидел неподвижно, его рука всё ещё лежала на руле там, где только что коснулись её.  В салоне повисло молчание, нарушаемое только: - тихим гулом двигателя на холостых - едва слышным шуршанием её пальцев по ткани шубы - прерывистыми толчками малыша Пробка перед ними внезапно дрогнула. Машина медленно покатилась вперёд, и свет фар выхватил из темноты: - тающий снег на лобовом стекле - красные огни тормозов впереди - его профиль – напряжённый, с резко очерченной линией скулы Надежда видела, как пальцы Вадима сжали руль чуть сильнее, когда он нажал на газ. Видела, как капля растаявшего снега скатилась с его виска на воротник рубашки.  Но больше всего она видела то, что не говорилось вслух – как Казанцев сдерживается, чтобы не протянуть руку к ней. Как боится спугнуть этот хрупкий момент.  А пробка между тем медленно таяла, унося с собой и эту секунду неловкости. Радио тихо бубнило на заднем плане — какая-то забытая песня 90-х, которую никто не слушал по-настоящему. Мерцающий дисплей показывал название трека, но ни он, ни она даже не взглянули в ту сторону.  Надежда сидела, прислонившись к холодному стеклу, наблюдая, как: - Снежинки тают на тёплой поверхности - Огни встречных фар скользят по её лицу, высвечивая усталые морщинки у глаз - Собственное дыхание оставляет лёгкий след на стекле Её пальцы продолжали автоматически выводить круги на животе, но мысли были далеко: «Что если он передумает? Что если всё это — просто порыв, а завтра он снова станет тем холодным Казанцевым? Может, зря я...» Малыш толкнулся в ответ, будто чувствуя её тревогу. Казанцев сжимал руль так, что костяшки пальцев становились белыми. Взгляд упёрся в дорогу, но видел совсем другое: - Её испуганное лицо в больнице, когда он неожиданно появился - Как дрожали её пальцы, когда она призналась, что ребёнок его - Этот миг в машине, когда она назвала его "ледышкой" «Чёрт, ну почему я всегда всё порчу? Надо было просто...» Мысль оборвалась, когда песня на радио сменилась — теперь играла та самая мелодия, под которую они танцевали на том дне рождения его друга. Она вздрогнула, услышав первые аккорды. Он непроизвольно сжал педаль газа, но тут же отпустил.  В салоне стало так тихо, что было слышно: - Тихое потрескивание пластика панели от мороза - Шуршание её шубы при каждом повороте - Как где-то на заднем сиденье перекатывается забытая банка сгущёнки Два острова в одном салоне. Две вселенные: - Подлокотником между сиденьями - Невысказанными   обидами - И этим дурацким хитом, который почему-то всё ещё играл Пробка окончательно рассосалась. Дорога перед ними была чиста. Но никто не решался нарушить эту хрупкую тишину, где так много сказано без слов. Когда огни города наконец замигали за стеклом, Вадим почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Они ехали несколько часов — сначала в напряженном молчании, потом в странном, хрупком перемирии, которое теперь, казалось, висело на тонкой нити.   Надежда дремала, повернувшись к нему лицом, насколько позволял ремень безопасности. Ее губы были слегка приоткрыты, ресницы отбрасывали тень на бледные щеки. Она улыбалась — то ли во сне, то ли в ответ на его дурацкие шутки, которые он выдавливал из себя последние полчаса, лишь бы увидеть, как уголки ее губ дрогнут.   Если бы я знал, что беременные такие капризные, я бы скупил всю сгущенку в области, — бросал он в тишину салона.   Ты вообще представляешь, сколько стоит банка сгущенки на черном рынке? Я теперь в розыске, - продолжал он, когда она не отвечала.   И вот теперь, когда машина наконец остановилась у ее дома, он  не хотел, чтобы это заканчивалось. Двигатель заглох, но Вадим не спешил выключать фары. Свет фар выхватывал из темноты:   - Покрытые инеем ветви деревьев   - Следы от шин на снегу   - Ее лицо, освещенное голубоватым светом приборной панели   Она вздохнула, потянулась и «очнулась» когда он осторожно произнес:   —  Мы приехали. Надежда медленно открыла глаза, словно возвращаясь из далекого места. Ее пальцы автоматически потянулись к животу — привычный жест, проверка: «все ли на месте?» Вадим смотрел на нее. Его глаза — обычно такие холодные, расчетливые — сейчас были полны немого вопроса. «Можно?» Она заметила этот взгляд. Замерла. Потом слегка кивнула, так тихо, что он мог бы и не заметить, если бы не следил за каждым ее движением.   Его рука, обычно такая уверенная, дрогнула, прежде чем коснуться. Он боялся сделать что-то не так. Боялся напугать. Боялся, что она передумает.   Но потом ладонь легла на округлившийся живот, теплый даже через толстую ткань шубы.   И в этот момент малыш пинается. Сильно. Так сильно, что Вадим вздрогнул, а Надежда рассмеялась— по-настоящему, беззаботно, как давно уже не смеялась.   — Он тебя чувствует,— прошептала она.   Вадим не ответил. Мужчина не мог. В горле стоял ком, а пальцы не решались убраться словно боялись, что это последний раз. Они оба понимали: ему еще ехать в Тверь, завтра рано на работу, а этот вечер  уже и так затянулся слишком долго.   Но когда она наконец вышла из машины, он не завел двигатель сразу. Сидел. Смотрел, как ее силуэт  медленно растворяется в темноте подъезда. И только когда свет в окне какой-то квартиры зажегся, он включил передачу.  Но перед тем как тронуться, Вадим достал телефон На экране — неотправленное сообщение:   «Спокойной ночи, мои дорогие. Позвони утром, моя хорошая» Палец замер над кнопкой. Не отправил. Но и не стер.