II. Эра Алдуина

Ветер выл в расщелинах Ветреного пика, словно далёкий рёв дракона. Я стояла спиной к очагу, ощущая его тепло. В ушах звенел скрипучий голос Эсберна, повествующего о Битве на Глотке Мира, которая прошла больше четырёх тысяч лет. — А дальше? — спросила я, когда старик замолчал. — Дальше… — начал он и голос его дрогнул, будто под тяжестью воспоминаний этой истории, которую слышали не многие. — Ничего, — грубо встрял голос из проёма коридора. — Языки сгинули в той битве, сражаясь с Алдуином. Вилкас выступил вперёд и скрестил руки на мощной груди. Боевая тёмная краска вокруг глаз делала его взгляд ещё более пронзительным и насмешливым. — А мы, — он бросил многозначительный взгляд на Эсберна, затем на меня. — Продолжаем поклоняться драконам и прислуживать им. Как псы, на которых ошейник. Псы, которые облизывают руку, которая их бьёт. Гнев, острый и знакомый, сжал горло. Я повернулась к Вилкасу всем корпусом. — Умеешь же ты всё испортить, Вилкас, — сказала я, и каждое моё слово было отточенным, как клинок. — Одним лишь своим присутствием. Он фыркнул и его губы искривились в ухмылке. — Ты глупая мечтательница, Дженасса, — прошипел он. Ненависти в его словах не было, но было презрение, а в серых глазах искрилась провокация. — Читаешь старые книжки, слушаешь сказки стариков и веришь, что было время, когда люди могли диктовать свою волю драконам. Это пыль. Прах. Как и те трое на горе. Последняя фраза повисла в воздухе, резкая и оскорбительная. Для меня, чьё детство было расписано по часам между молитвами драконьим владыкам и боевыми тренировками, слово «прах» в отношении Хакона, Гормлейт и Феллдира было хуже любой пощёчины. Это был плевок в тихую, тайную веру, что теплилась внутри. — Ах, ты! — мой голос сорвался на низкое, опасное рычание. Рука метнулась за спину. Один чёткий, отработанный рывок и длинный, прямой клинок моего меча с тихим лязгом вышел из ножен. Я встала в стойку. — Подойди и повтори это! — бросила я вызов. Мои глаза, казалось, высекали искры в полумраке зала. Шрам на левой скуле, три параллельные линии, будто стал темнее. Клинок застыл в воздухе, остриё направленное в сторону Вилкаса. Мои серо-стальные глаза, похожие на лезвия, горели холодным огнем. Вилкас же, в свою очередь, не отступил ни на шаг, его рука легла на рукояти собственного огромного клинка, закреплённого на спине. Он сделал шаг в мою сторону. — Довольно! — внезапный голос прозвучал не громко, но с такой властной интонацией, что воздух в зале, казалось, застыл. — Вы оба забываете, где стоите? Я не сразу опустила меч, даже когда увидела как из коридора шагнул Ульфрик Буревестник. Без доспехов, в простой кожаной куртке, но с тем же ледяным авторитетом в голубых глазах. — Это не тренировочный двор, — продолжил он, встав между нами. Его взгляд скользнул по моему обнажённому клинку, затем перешёл к Вилкасу. — Если так хотите скрестить мечи, можете сделать это за пределами храма. Или на поле боя, против общего врага. Не здесь. Не из-за детских обид. Я медленно, со щелчком, вложила меч в ножны. Движение было отточенным и полным подавленной ярости. — Он назвал прахом тех, кто пытался дать нам шанс, — выдохнула я, глядя поверх плеча Ульфрика прямо на Вилкаса. — И что? — парировал Вилкас с усталым раздражением. — От того, что ты будешь рыдать над пыльными свитками, они воскреснут? Мы здесь и сейчас. И мы — слуги. Не герои. Прими это. — Я принимаю реальность, — резко бросила я ему. — Но я не принимаю трусости, прикрытой цинизмом. Ты боишься даже надеяться. Проще считать всё тленом и плевать на могилы тех, кто был смелее. Вилкаса передёрнуло. Его рука снова потянулась к эфесу меча. — Ты хочешь сказать, я трус? — Хватит! — Ульфрик повысил голос, и это прозвучало как удар хлыстом. Он шагнул вперёд, полностью заслонив меня и теперь его взгляд впился в Вилкаса. — Ты, воин, забываешь о дисциплине. Она, — он кивнул в мою сторону, не оборачиваясь. — Забывает о рассудке — о чём можно говорить, а о чём нельзя даже думать вслух. Вы тратите силы на внутреннюю грызню, когда настоящий враг может уже быть у наших ворот. Вилкас задержал на мне взгляд, полный оскорблённой гордости. Угол его рта дёрнулся. — Твоя смена у восточной стены началась полчаса назад, Вилкас, — продолжил Ульфрик. — Стерегут её сейчас усталые глаза юнца, который едва держит меч. Ты будешь там, пока солнце не коснется вершин Безымянного хребта. Иди. Вилкас замер на мгновение, его плечи подались назад, будто от легкого толчка. — Как скажешь, Буревестник, — бросил он сквозь зубы. Развернулся, и его тяжёлые сапоги глухо застучали по камню, пока он не растворился в темноте коридора. Я выпрямилась, натянув на лицо подобие улыбки, как будто это я одержала верх в споре. — Тебя это тоже касается, Дженасса, — голос Ульфрика прорезал тишину зала. Он не дал насладиться призрачным триумфом даже секунды. — Твой меч должен быть направлен на врагов храма, а не на товарищей по оружию. Какими бы они ни были. Я вздохнула. — Ты не мой повелитель, Ульфрик. Но я прислушаюсь к твоему совету, — отчеканила я, переводя взгляд на него. Он кивнул, коротко и недвусмысленно. Разговор был окончен. Не дожидаясь, пока он найдет ещё какие-нибудь недостатки в моем поведении, я развернулась на каблуке и шагнула вглубь храма. В голове всё ещё звучали слова Вилкаса. «Глупая мечтательница». Возможно, он прав. Возможно, я действительно слишком наивна. Но я не могла просто так отбросить веру. Веру в то, что норды способны на большее, чем просто охранять храмы и поклоняться драконам словно богам. Я прошла мимо Фаркаса, брата-близнеца Вилкаса. Он стоял в углу коридора и точил свой огромный двуручный меч. В отличие от Вилкаса, Фаркас всегда казался более добродушным. Он поздоровался со мной кивком и слегка улыбнулся, но ничего не сказал. Фаркас всегда предпочитая действия словам. Я свернула в нишу, где одинокий факел отбрасывал пляшущие тени. Я достала из-под плаща кожаную фляжку. Пробка поддалась с тихим хлопком. Я сделала три долгих глотка, пока глаза не застилали слезы от крепости. Я опустила взгляд на свои руки, на татуировки, надписи на драконам языке, что вели от плеч к запястьям. ВАЛЬ ДО ЗИН КРОСИС. Правая рука твердила о сострадании, выкованном в сталь. СТРУН НА АЛ ХОКОРОН. Левая сулила бурю врагов. Порой я ощущала эти слова под кожей, будто живые сосуды, по которым течет не кровь, а древняя сила. Сила, которую мои предки позаимствовали у драконов, чтобы служить им же. Запах меда из фляжки уже рассеялся, оставив после себя лишь металлический привкус на языке. Я закрутила пробку, спрятав флягу. Я провела пальцами по холодной поверхности маски Минмир, висящую на бедре, гласящую «Глаз Верности» на драконьем языке. Полированный эбонит был гладким и холодным, как лёд. Пора было преступать к дежурству. Мой пост был у Нижних ворот, выходивших на узкую, обдуваемую всеми ветрами тропу. Коридоры Ветреного пика, как всегда, были погружены в полумрак, нарушаемый лишь редкими факелами. Воздух пах сыростью, камнем и старым деревом. Я вышла в просторный, сводчатый вестибюль перед Нижними воротами. Массивные дубовые створки, окованные чернёным железом, были закрыты. Сквозь щели сочился ледяной воздух и доносился завывающий звук ветра. У ворот уже стоял мой сегодняшний напарник Эраст. Он стоял, прислонившись к воротам, беззаботно держа кончиком пальца кинжал. Увидев меня, он спрятал клинок в ножны и расплылся в улыбке. Дуновение ледяного ветра из-за ворот заставило меня вздрогнуть. Я лишь плотнее застегнула пряжку на горле плаща. Расслабленная поза Эраста и игра с кинжалом, говорили о чём угодно, только не о бдительности. — Я уже заждался. Что-то случилось? — спросил он, и бархатистая хрипотца в его голосе ласкала слух. В его голосе не было тревоги, только спокойная усталость дежурства, растянувшегося за полночь. — Я опять закусилась с Вилкасом, — сказала я, встав рядом. — А я уже думал, что ты с Вилкасом решила устроить турнир до первой крови. Или до последней, — Эраст усмехнулся, но в его чёрных глазах мелькнула искорка беспокойства. Он знал, чем обычно заканчивались такие «закусывания». Чаще всего — наказанием для меня и Вилкаса. — Он не стоит крови, — отрезала я, и в голосе прозвучала горечь, которую я не смогла скрыть. — Только пыли на клинке. А её здесь и так хватает. — Ох, как он тебя заводит, — Эраст тихо рассмеялся. — Интересно, он это специально? Провоцирует самую стойкую стражницу храма, чтобы потом хвастаться, что видел, как у той лопнуло терпение. — Он провоцирует всех, кому хватает ума иметь своё мнение, — поправила я, всматриваясь в узкую щель между створками. Снаружи бушевала метель. — Его раздражает всё, что не укладывается в его картину мира. В его голове всё просто — либо ты трус, который боится силы, либо дурак, который ею не обладает. — Ну, мы с тобой, получается, и то, и другое, — философски заметил Эраст, доставая из-за пазухи потёртую фляжку. Он отхлебнул, резко поморщился и протянул её мне. — Я — дурак, потому что верю в удачу и красивые глаза. Даже здесь. Особенно здесь. А ты — трусиха, — он посмотрел на меня прямо и в его взгляде не было насмешки. — Потому что веришь в то, что может быть лучше. И это страшная вера, Дженасса. Она заставляет смотреть на эти стены не как на защиту, а как на клетку. Я взяла фляжку. Наши пальцы соприкоснулись на миг. Его — удивительно тёплые, даже в эту холодную ночь. Я откинула голову и сделала глоток. По телу разлилось медово-можжевеловое, прогоняя внутренний холод. На миг стало легче. — Я верю не в «лучше», — сказала я, возвращая фляжку. — «Лучше» — это сказка для детей у очага. Я верю в «возможно». И в «должно». Они дрались. Трое. Против целого мира. Они проиграли. Их кости, должно быть, до сих пор лежат где-то в снегу на Глотке Мира. — Доказательство того, что трое величайших героев своего времени были превращены в обгоревшие кости? — Эраст спрятал фляжку и его лицо в полумраке стало серьезным. — Доказательство того, что они осмелились! — вырвалось у меня громче, чем я хотела. Голос сорвался, ударившись в каменные своды. Я стиснула зубы до боли, опасаясь, что нас могут услышать. — Мы здесь, в этом проклятом храме, охраняем не богов, Эраст. Мы охраняем тюрьму. Тюрьму для самих себя. И ключ от неё не в силе Пожирателя Мира. Он в нашем страхе. В нашем… согласии. — А у тебя нет согласия? — мягко спросил он, приподняв бровь. — Ты же здесь. Ты носишь их язык, — его взгляд скользнул по моим рукам, где из-под края наручей виднелись чёрные линии татуировок. — Ты говоришь на их языке лучше некоторых жрецов. Для всех ты — служительница и солдат. Его слова вонзились острее, чем он, наверное, предполагал. Это было больно. Унизительно. Я резко отвернулась, снова уставившись в белую мглу за щелью, чтобы скрыть дрожь в уголках губ. — Я служу храму… Но служение из долга и рабство из страха — не одно и то же. Между ними пропасть. — И почему же служишь ты? — я не успела ответить на вопрос Эраста. Из сумрака коридора, ведущего вглубь храма, послышались быстрые, но мягкие шаги. Спустя мгновение показался Бриньольф. Его рыжая борода казалась ярче в тусклом свете, а зелёные глаза, обычно полные иронии, сейчас были настороженными. — Дженасса. Коган хочет тебя видеть, детка. И по его роже — ничего хорошего не жди. Коган. «Благословение». Имя, которое на драконьем звучало как зловещая насмешка. Визит к нему никогда не сулил ничего хорошего. — НИД ПРУЗА ДАР НИД ФЕН, — сорвалось у меня с языка почти машинально. Бриньольф лишь приподнял бровь, не понимая. Он и Эраст не изучил язык дальше команд. Эраст тут же прошептал мне вполоборота: — Что? — Уже иду, — сказала я Бриньольфу, отходя от ворот. — Удачи, — его голос настиг меня уже в глубине коридора. — И язык прикуси, знаешь же, какой он… впечатлительный. Впечатлительный. Хорошее слово для того, чья ярость могла испепелить плоть. Я шла, и стены, знакомые до каждой трещины, вдруг стали казаться чужими, сдвигающимися, готовыми раздавить. Пальцы сами собой нащупали на бедре гладкую, холодную поверхность маски Минмир и начали аккуратно поглаживать. Это маска, как и для любого другого драконослужителя, значила для меня слишком много. В конце коридора показались массивные двери. У них никого не было, но они приоткрылись сами. Я вошла и в центре, на подиуме из камня, стоял Коган. Он не шелохнулся. Даже его темные, тяжелые робы не колыхнулись. Только его жёлтые глаза впились в меня. — Мой господин, вы хотели меня видеть? — мой голос прозвучал в гробовой тишине зала слишком громко. Я встала в трех шагах от подиума, поклонилась и привычно сцепив руки за спиной. Поза командира храма готового к приказу жреца. Я не поклонилась ниже легкого кивка. Слуги падали ниц. Командиры — нет. — Да, — наконец прошипел Коган. Звук грубым и властным. — Видеть. И говорить. О верности, которая должна быть. О долге, который не знает «почему». О глупостях… которые недопустимы в стенах моего храма. Внутри меня всё похолодело и сжалось в ледяной ком. Мысль ударила, острая и отвратительная — Вилкас. Он донёс на меня. О нашей стычке, о моих словах. Коган теперь вырежет мне язык за «ересь». Я почувствовала, как под доспехами по спине пробежала струйка холодного пота. Он не спеша сделал шаг вперёд. Он был высок, и в его движениях чувствовалась холодная, сконцентрированная мощь. — Его зовут Вальдр. Имя прозвучало не моё. От этого стало легче. Не обо мне. Пока что. Коган спустился с подиума. Теперь он стоял так близко, что я чувствовала исходящий от него холод — не зимний, а могильный. — Двое слуг. Из нижних казематов. Обнаружены сегодня, — его голос был ровным, бесстрастным, как если бы он перечислял ингредиенты для зелья. — Горло перерезано. Убийство в стенах моего храма — это осквернение. Его нужно не просто наказать. Его нужно вырезать, выставить на всеобщее обозрение, чтобы каждый, от последнего раба до первого командира, увидел, что происходит с теми, кто забывает, кто здесь повелители. Я не дрогнула. Внутри всё превратилось в сплошной, острый как бритва лёд. Я была командиром. Я видела смерть. Но в стенах храма убийство допустимо только по двум причинам: приказ жреца и ритуальная жертва. — Он сбежал, — голос Когана стал тише и от этого сделался в тысячу раз страшнее. — Мы выследили его. Он скрылся в Рорикстеде. Он сделал ещё шаг, сократив дистанцию до минимума. — Я мог бы послать Вилкаса или Бриньольфа. Но я посылаю тебя, Дженасса. Потому что я верю в твоё… понимание. Ты приведешь его ко мне. Живым. Он предстанет передо мной и я покажу ему, как выглядят настоящие страдания. Я кивнула. Одним чётким, коротким, солдатским движением. Механически. — Будет исполнено, мой господин. — Будет, — повторил он и медленно отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена. Но замер на полпути. Не оборачиваясь, добавил: — И, Дженасса… если по дороге с ним случится «несчастный случай» — я сделаю с тобой то, чтобы я сделал с ним. Потому что твоя неудача, твоя слабость потребует… искупления. Длительного. Наглядного. — Да, мой господин, — я учтиво, но не низко поклонилась. — Я всё выполню в лучшем виде. Позвольте мне идти собираться. — Иди. Я развернулась и вышлы из зала. Эхо моих шагов в пустых коридорах звучало как удары молота по наковальне моей собственной судьбы. Я выслежу предателя. И сделаю так, что он будет молить о конце, который я ему не дам. «Ярость бури несет разрушение врагам» — эти слова были выведены на моих руках. Они были не просто татуировкой. Они были законом, выжженным в самом сердце. На следующее утро, едва первые лучи пробились сквозь вечную облачную пелену, я была готова. Я не любила откладывать дела. Особенно когда над тобой висел такой приказ. Перекинув через плечо лук, я проверила клинки. Два коротких кинжала на бедрах, длинный, без колебаний, меч за спиной. Все лезвия были отточены до бритвенной остроты. Я вышла из главных ворот Ветреного пика, вдохнув полной грудью морозный воздух. Запах хвои и промерзшей земли бодрил, очищал легкие от удушливого запаха пепла и страха из зала Когана. Я была рада ненадолго покинуть храм и отправиться в дорогу. Холодная улыбка тронула мои губы. «Куй свою честь состраданием». Но, честно признаться, за годы жизни в храме сострадания во мне не осталось. Охота начиналась. Спускаясь по обледенелой каменной лестнице, я машинально поправила рукоять меча на спине. Проходя мимо одинокой сторожевой башни у развилки, я мельком кивнула паре стражников, дежуривших у входа. Они, молодые, с обмороженными щеками, ответили неровным, уставшим приветствием. Я свернула к конюшням, сложенным из грубых бревен. У ворот стоял Свен со скребницей в руках, которой чистил бока гнедого мерина. Молодой конюх, лет двадцати, с пшеничной, вечно растрепанной шевелюрой и ясными голубыми глазами. — Мне нужна лошадь, — произнесла я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ничего, кроме служебной необходимости. — Приказ Когана. Свен отложил скребницу и прищурился. — Интересно, что за приказ такой, что в такую рань и в такую погоду? — спросил он, нахмурив светлые брови. В его тоне не было вызова, только живое, глуповатое любопытство. — Это не твоё дело, — отрезала я резче, чем планировала. Мысли о предстоящем уже начинали точить нервы. — Седлай лошадь и не задавай вопросов. Он пробурчал что-то невнятное себе под нос, явно задетый за живое, и покачал головой. — Ну да, конечно, — проворчал он уже вслух, принимаясь за работу. — Хорошо вам, служителям. Живете за высокими стенами, едите с серебра, бед не знаете. Я вспыхнула. Меня взбесило это вечное, тупое нытье. Эта уверенность, что за стенами храма праздная, сытая жизнь. Они не видели крови на камнях алтаря. Не слышали голос Когана. Не знали цены каждой крохи этой «стабильности». — Прикуси свой язык, — прошипела я сквозь стиснутые зубы, делая шаг к нему. — Иначе мы отрежем его за такие речи. Свен вздрогнул от внезапной ярости в моем голосе, отпрянул на шаг, но тут же, мальчишески, огрызнулся, страха в его глазах не было, только обида: — Да ладно тебе, святоша! Я же не всерьез. Просто… констатирую факт. Вы там, мы тут. И всё. Он отвернулся и подошёл к стойлу, где стоял конь черный, как смоль. Он начал ловко накидывать на него седло и уздечку. Я запрыгнула в седло, чувствуя, как напряженные мышцы коня готовы к движению. Я бросила на Свена последний, ледяной взгляд. — Не жди благодарности. Свен лишь фыркнул, вытирая руки о штаны. — Да какая уж там благодарность… Ступай, ступай. Я выехала по дороге, чувствуя, как его открытый, обиженный взгляд прожигает мне спину. Его слова эхом отдавались в голове. «Хорошо вам, служителям…» Он, даэдра возьми, прав. В каком-то примитивном, деревенском смысле он прав. У них нет защиты от диких зверей и банд… но у них нет и Когана. Их рабство проще. Понятнее. И от этого мысль становилась ещё более горькой. Меня охватило странное, щемящее чувство вины, смешанное с презрением. К Свену. К себе. Я была воином. Защитницей. Но кого я защищала? Порядок Когана? Или просто охраняла тюрьму, в которой мы все были заключены?