Глава вторая, где находится место и старым врагам, и новым друзьям

Примечание: цитаты из канона выделены курсивом. Дня разрешенной встречи Льюис ждал даже больше, чем все прочие унары - как ждет с трепетом молодой солдат своего первого серьезного боя. Сравнение было тем точнее, что Льюис понимал: он не готов. Книг про последние двадцать лет он пока не нашел. Возможно, какой-то ключ могла дать та же хроника Двадцатилетней - но её-то он и избегал как огня. Он не знал, кто его будет встречать и очень надеялся, что никто. Хотелось без помех проехаться по Олларии, посмотреть, какой она стала. Потом ему вывели коня. Льюис умел ездить верхом, хотя лихим наездником никогда не был. Пришлось, конечно, постараться, когда он служил адъютантом - однако рядом с фульгатами Савиньяка, и уж тем более самим полковником, который в седле словно родился, он всегда ощущал себя мешком с картошкой. Ну и Алонсо Алва на своей пегой Фаворитке казался ему чем-то совсем недостижимым. Потом Савиньяк наконец-таки смилостивился и помог ему получить назначение в артиллерию, и с тех пор Льюис бросил попытки достичь мастерства кавалериста, сосредоточившись на давней своей любви: пушкам. В Надоре никогда особенно не было лошадок, ценившихся в Талиге повсеместно: линарцы там мерзли, а мориски так, наверно, вообще никогда не бывали. Низкорослые местные лошадки, идеально годившиеся для перевалов и крутых склонов, эихи, скрещивались иногда с кем попало. Кобыла, родившая коня Ричарда Окделла, сошлась не иначе как с кустом чертополоха. “И это - конь наследника провинции?!” Короткохвостый, низкий, несуразный, весь какой-то лохматый, конек радостно потянулся к Льюису и негромко, радостно заржал. Видит Создатель, Льюис никогда не жаждал ездить на мориске. Раз или два, правда, такое случалось, но скорее в роли груза, чуть не перекинутым через седло, когда он был ранен. В общем, конь (как его зовут-то?) был Льюису рад явно больше, чем Льюис - ему. Окделл неловко погладил жеребчика по холке и сунул специально оставленную с завтрака краюшку. Краюшку конь сцапал не глядя, положил голову хозяину на плечо и вздохнул. Льюису немедленно стало стыдно: короткохвостый ничем не заслужил его презрения. Рядом вскакивали в седла однокорытники: Эстебан - на стройного рыжего линарца, Альберто - на мориска. Со стороны якобы не замечавшего его Эстебана донесся презрительный смешок. Льюис из чувства противоречия обнял коня и негромко, но так, чтобы было слышно, сказал ему на ухо: - Зато ты пройдешь горный перевал и хоть бы что, а всякие там линарцы устанут еще на полпути, верно? Конь жарко дохнул ему в ухо. Альберто: - Так это ваша горская порода? - Это метис, - объяснил Льюис. - Для парада, понятное дело, не годится, зато не боится холодов и… - Я слышал, что надорцы испытывают тягу к овцам, но не знал, что это распространяется и на лошадей, - высокомерно произнес Эстебан. - А я слышал, что так говорят только южане, не пользующиеся благосклонностью дам, - парировал Льюис. Салина расхохотался. Смех его, как у всякого кэналлийца, звучал заразительно. Льюис и сам рассмеялся, с удивлением осознавая, что соскучился - и по дурацким унарским шуточкам, и по кэналлийцам. Эстебан не нашелся с ответом, только презрительно хмыкнул, развернул коня и пустил в галоп до самых ворот. Альберто повернулся к Льюису. - Тебя встречают? - Не знаю, - пожал тот плечами. - Может быть. - Если ты один, можем посмотреть Олларию вместе, хотя чего ждать от города, который построили вдали от моря! - Разве в Кэналлоа нет городов без выхода к морю? - не понял Окделл. - Я с Марикьяры, - пояснил Салина. - Хотя здесь, на севере, нас часто путают. Кэналлиец, если ты вдруг забыл, у нас Паоло. Тень легла на его лицо при этих словах. Как успел понять Льюис, Паоло был одним из унаров Лаик, который вроде как хорошо относился к Ричарду - и куда-то загадочно пропал. Это было связано со Старой Галереей. Но вот что там случилось, он толком не знал. - Люди не собаки, - продолжал Альберто, - не стоит судить об их достоинствам по родословной. - Поговорим об этом, когда назовемся полными именами, - пожал плечами Льюис: родословная большей части унар оставалась для него тайной. - Вряд ли у нас будет для этого время… Я своего мнения не изменю. Твой любезный Валентин для меня в одной цене с Эстебаном. Унар Валентин относился к неизвестным Льюису. Молчаливый, сдержанный, он лучше всех отвечал на уроках истории, землеописания и прочих, но как фехтовальщик был не слишком хорош. Насколько Льюис помнил, он особенно не стремился ни с кем общаться. - Валентин… - повторил Льюис, чтобы выиграть время. - Человек Чести? - перебил Альберто. - Что ж, тем хуже для чести. И для тебя, кстати. Благородство предков не извиняет подлости потомков. У нас говорят - знатное имя для мерзавца то же, что красная юбка для старухи. - Валентин не ведет себя как мерзавец, - возразил Льюис. - Придды в опале, Колиньяры - на коне. Будь наоборот, Валентин стал бы Эстебаном, а Эстебан - Валентином. Наши имена, похоже, секрет только для тебя, Дикон. Еще бы, зачем вам знать, сколько детей у “навозников” и как их зовут! Хотя ты и своих-то не узнал. Льюис чувствовал себя так, словно ступает по топкому болоту - один неверный шаг - и он провалится. Придд! Колиньяр! Придды в опале - вместе с Окделлами? Колиньяр, может быть, потомок Дени, задирает потомка Льюиса! А навозники - это кто вообще?! - Не узнал, - согласился он. - Не знаю, почему мне не сказали ничьих имён. - Человек, который тебя провожал, очень осторожен. - Должно быть, так, - развел руками Окделл. - Послушай, если ты не передумал со мной ехать - может быть, дождемся Катершванцев? В компании точно веселее. Альберто внимательно посмотрел на Льюиса. - И ты не побоишься выехать из ворот Лаик в нашей компании? - Побоюсь, - с вызовом ответил Льюис, которого начало уже порядком раздражать происходящее, - вдруг мой друг Валентин увидит нас вместе и решит, что нашей дружбе конец?! Послушай, Альберто, я тебя навозником не называл. И не буду. Выражение лица марикьяре смягчилось. Он хотел было что-то сказать, но ему помешало громогласное бергерское: - Какие вы хорошие есть, что дождаться нас решили. Льюис обернулся. Тщательнейшим образом одетые и причесанные братцы вели в поводу могучих коней, белого и вороного. - Бабушка Гретхен дарила их нам, - торжественно объявил Йоганн. - Она смеялась, что в бою не имеется время для спрашивания имени. Я есть черный всадник, Норберт - белый. Льюис вздрогнул. Гретхен… Гретхен, герцогиня Окделл, была его женой. Он запретил себе думать об этом. - Мы самые последние, - заметил “белый”, - но главное не уйти, а вернуться. Свин перевел все часы в доме на сорок минут вперед. Если мы приходим в нужное время, он кричит - вы опоздали. Он это делал для тебя, я думаю. Столь пристальное внимание к его персоне было для Льюиса вновинку. Ладно придирки, но это?! - Ну и Леворукий с ним, - ответил он и вскочил в седло. - Поехали, пока всю Олларию без нас не посмотрели. Ехать в компании бергеров и марикьяре оказалось до смешного приятно - как в старые добрые времена. За оградой они притормозили, обсуждая, куда двинуться в первую очередь - Катершванцы настаивали, что сперва непременно надо пообедать, а Альберто возражал, утверждая со всей южной горячностью, что пока вот лично он не посмотрит на хоть какую-нибудь воду, пусть даже грязноватую столичную реку Данар, никуда больше не поедет. - Ричард! - Льюис не сразу сообразил, что зовут его. - Ричард! - Тебя встречает толстый человек на толстой лошади! - подсказал Йоганн. - Они тебе знакомые есть? Толстый человек? Льюис с удивлением смотрел на в самом деле упитанного горожанина, сидевшего на не менее упитанной буланой кобыле. Лицо всадника было ему незнакомо. - Дикон, ты что? Совсем не узнаешь?! Я же Реджинальд. - Прости, не признал сразу, - не очень впопад ответил Льюис. Это брат Ричарда? Родственник? Цвета одежды ничего не говорили. Не военный, это ясно, но кто?! - Узнал! - Реджинальд широко улыбнулся, но быстро спохватился и степенно подъехал поближе. Взгляд его скользнул по марикьяре. - Ричард, представь мне своих друзей.- Бароны Катершванц, Норберт и Йоганн, из Торки. И Альберто Салина, с Марикьяры, он… - Льюис замялся. - Маркиз Салина, - подсказал Альберто, широко улыбаясь растерянному Реджинальду. Тот выглядел так, словно проглотил лимон целиком. - Вы назвались друг другу? - Да, - засмеялся Льюис, - но, как видишь, все пока живы. Куда поедем? - Видите ли… - Реджинальд замялся. - Прошу меня простить, - Льюис посмотрел на друзей с сожалением. Похоже, приятная прогулка сегодня ему не светила. - Меня все-таки ждут. Я постараюсь к трем часам быть… - он снова замялся: Ричарду Окделлу было неоткуда знать, где в Олларии что находится, - возле королевского дворца. Если не появлюсь в течении четверти часа, не ждите дольше. Бергеры и Альберто тронули коней. Салина напоследок иронически тронул поля шляпы, адресуя прощание Реджинальду. - Ты дружишь с такими медведями? И… с марикьяре? - Да, - твердо ответил Льюис. - И никакие они не медведи. А маркиз Салина - так и вовсе человек благородный. - Хорошо, хорошо. Нам надо тоже ехать. Ты догадываешься, кто нас ждет? Ждал их, вернее, Льюиса, какой-то старик с неприятным лицом. Судя по одежде, занимающий высокий пост, а еще… а еще он был дриксом как минимум наполовину. Это уж Льюис мог отличить: насмотрелся за полтора с лишним десятка лет. Что здесь делает гусь? Должно быть, один из тех, кто прибыл с гусиной Алисой, или его сын. Но какое у него может быть дело к герцогу Окделлу? Выглядел старик плохо - бледный, отечный, под глазами мешки. Видимо, какая-то часть отвращения отразилась на лице Льюиса, потому что гусь фальшиво засмеялся. - Не все так плохо, как ты думаешь, Дикон. Садись, нам есть о чем поговорить. Ты, я вижу, по-прежнему не научился скрытничать. Льюис с трудом сдержал гнев. Что этот гусь себе позволяет? Откуда такое фамильярное обращение? - Окделлы никогда особенно не умели скрытничать, - пожал он плечами и попытался тоже улыбнуться. - Арамона тебя еще не доконал? - Нет. - Но пытался? - Ничего особенно серьезного - так, мелкие придирки. - В самом деле? - покачал головой дрикс. - Что ж, это радует. Видишь ли, Ричард, я не могу рассказать тебе всё, но у меня есть очень веские причины предполагать, что тебя хотят убить. За стенами Лаик будь очень, очень осторожен. День святого Фабиана не за горами. Ты уже решил, что будешь делать дальше? - Разве это зависит от меня? - удивился Льюис. О том, кто возьмет Ричарда Окделла в оруженосцы, должно было быть известно заранее. Вот он про Анри Дорака знал, еще когда ехал в Лаик. - От нас зависит все даже тогда, когда кажется, что не зависит ничего. Ты знаешь, что в Фабианов день унаров представляют их величествам и Высокому Совету, где Лучшие Люди, не имеющие оруженосцев, выберут тех, кто им нужен. Если нужен, конечно. Людвиг Килеан-ур-Ломбах и Ги Ариго готовы взять тебя. Что ты об этом думаешь? Ги Ариго. Сердце пропустило удар. Храбрый полковник, единственный из всех, кто поднялся против Пеллота. Вряд ли его потомок окажется мерзавцем. - Ги Ариго, - твердо ответил Льюис. - Родственник королевы, - улыбнулся гусь, - понимаю. Катарина Ариго родилась слишком поздно - век истинных рыцарей, к сожалению, прошел, а жаль. Во времена Эрнани Девятого все Люди Чести носили бы алые ленты и ломали копья в честь Талигойской Розы… Увы, её величеству приходится жить в той же грязи, что и нам. Кстати, о копьях, когда у тебя выпускной бой? Какая еще грязь? А это еще что за пыльная романтика? Копья, прошлая династия, ленты, рыцари?... - Через семнадцать дней. - На какое место ты рассчитываешь? Если забыть про Арамону и его подлости. - Третье или четвертое, - сообщил Льюис. Это было немного нечестно по отношению к унарам: он помнил куда больше боев, чем они. С другой стороны, в его время на списки было наплевать решительно всем. Он сам был десятым. - Неплохо… Надеюсь, ты не преувеличиваешь своих сил?- Лучше меня Эстебан и Альберто, потом Катершванцы и Арно. С ними мы на равных. - покривил душой Окделл. В конце концов, он-то мог бы и уступить всем им, с него не убудет. Гусь смотрел на него внимательно. Как-то слишком внимательно. Как будто ждал другого… А конь у него, наследника или брата герцога, был скверный. Может, и ментор тоже так себе? - Я стараюсь, но мне никогда не догнать Эстебана и Альберто, - вздохнул Льюис. Вздох вышел неискренним. - И не надо. Я почти рад тому, что лучший не ты, хотя нашему делу это пошло бы на пользу… Быть первым бойцом, Дикон, опасно. Оружие развращает, людям нравится побеждать, а твоя победа - это чужое унижение и чужая кровь. “Трус и совершенно никакой боец”, - заметил себе Льюис. - “Еще и завистливый. Едва помнит, с какой стороны браться за шпагу”. - Неважно, на чьей стороне правда, важно, кто лучше машет клинком. Победитель входит во вкус, начинает дразнить судьбу, смотреть на других как грязь под ногами. Его боятся, а он смеется. “Мало того, что трус и завистник, так еще и обиженный…” - Ворон, - продолжал гусь, и у Льюиса чуть сердце не оборвалось. Снова, - начинал с побед в Лаик, и я не представляю, чем он кончит, если его не остановить. Ты хоть понимаешь, о чем я? “Алонсо Алва он станет”, - только и смог подумать Льюис. И едва выдавил: - Понимаю. - Врешь. В шестнадцать лет, да еще не отколотив всех обидчиков, этого не поймешь, но поверь старику - стать первым бойцом не значит стать первым человеком. Если у тебя не выходит победить Колиньяра и Салину клинком, подумай, как их можно обыграть. Словом. Делом. Умом. Ладно, мой мальчик, сейчас не время для философии, да и головокружение от успехов тебе пока не грозит. Я передам брату её величества твое согласие, а сейчас обедать, обедать и обедать… Заодно расскажешь старику про своих приятелей. - Прошу простить, - сказал Льюис, понимая, что совершает ошибку, но больше терпеть не было сил, - но они пригласили меня отобедать с ними в трактире сегодня в три часа пополудни. Как Человек Чести, - рискнул он, - я не могу отказаться от их приглашения. Обязательно приду к вам в следующий раз. Надо сказать, память его не подвела и он даже успел приехать ко дворцу за пять минут до назначенного срока. Правда, он сомневался, что сможет съесть хоть что-то: разговор со старым гусем оставил о себе настолько тошнотворно-липкое ощущение, что Льюиса мутило. Впрочем, знакомая до боли Оллария несколько сгладила это ощущение.