Глава третья, где принимается важное решение

Следующие несколько ночей Льюис просиживал в книгохранилище до самого рассвета. “Люди Чести”, “Лучшие Люди”... где-то он это слышал и пытался отыскать. Наконец его поиски увенчались успехом: в пухлом томе, автор которого многословно и велеречиво рассказывал о воцарении Франциска Оллара. Людьми Чести называлась старая, доолларовская знать: Окделлы, Эпинэ, Придды, Савиньяки, Ариго и прочие. Лучшие Люди - соратники Франциска из простолюдинов, которым он раздал титулы и земли: Колиньяры, Манрики, много кто еще, ну и Лараки, конечно. Собственную семейную историю Льюис помнил хорошо. Только вопросы никуда не делись. Гусь говорил о Людях Чести как о великолепном прошлом, а о Лучших Людях - как о настоящем. Но Берто назвал Людьми Чести Ричарда и Валентина Придда. Ну и какое отношение это имеет к настоящему? Старой и новой знатью они все перестали быть через сто лет после воцарения Франциска. Перемешались друг с другом, все со всеми породнились. В конце концов, Лаик был основан в том числе для этого. Главу про Эрнани Девятого он на всякий случай тоже отыскал и внимательно прочёл, потратив целых две ночи, но не нашел ничего полезного. С тем же успехом можно было читать что-нибудь про гальтарскую эпоху. И еще одно настораживало в словах гуся (имени его Льюис так и не узнал): слова про грязь, в которой мы все живем, и про какое-то “наше дело”. “Наше дело” от гуся звучало совсем паршиво. Но если этот гусь - шпион, то о какой грязи речь? Ну и наконец, кто такой сам гусь? Почему он, а не отец Ричарда, договаривается, кто станет монсеньором Окделла? Одни вопросы - и никаких ответов. В один прекрасный день Льюис понял, что если не поспит хотя бы ночи две, то просто заснет во время очередных финтов на уроке фехтования. Время поджимало, но если его застанут спящим, Арамона наверняка постарается его выгнать или наказать. Давать повод смысла не было. В результате он успел добраться только до восстания Карла Борна. Борн восстал, убил маршала Арно Савиньяка, был пойман, осужден и казнен - вроде бы в таком порядке. О причинах мятежа не говорилось, зато смаковались подробности казни. На следующий день сонный Льюис поехал на встречу с Реджинальдом. Был день встреч, и его-то уж едва ли получилось бы провести с друзьями. Реджинальд нервничал и пытался с фальшивой веселостью говорить о Надоре и тамошних увеселениях. Льюису даже думать о родных местах было больно, - там было слишком много могил, о которых он не хотел вспоминать. Поэтому в какой-то момент он молча положил руку Реджинальду на плечо и слегка сжал. - В чем дело, Дикон? - Это я должен спрашивать, в чем дело. - Ну, понимаешь ли… Столько новостей… Льюис молча, в упор, посмотрел на предполагаемого родича и тот, хоть был явно старше, смутился. - Ну… Ну, я видел вчера эра Августа. Он меня вызвал… Давай зайдем куда-нибудь. Судя по выбору харчевни, Реджинальд был небогат и пристрастий к изыскам не имел. Но продолжал пытаться отвлечь внимание Льюиса, пока им не принесли ужин. - Видишь ли, Дикон… Тебя отправят назад, в Надор. Арамона доносит, что ты ненадежен. - Доносит? - поднял брови Льюис. - Кому? И потом, разве не было двоих, кто мог бы назвать моё имя? - Кому? - Реджинальд опустил голову. - Ты же знаешь, кто у нас настоящий король. Квентин Дорак! Был Высокий Совет… короче, кардинал дал понять, что не желает, чтобы Ричард Окделл оставался в столице. Килеан и Ариго - Люди Чести, их и без того подозревают, они не могут рисковать всем… Дикон, в конце концов, в Надоре не очень и плохо. Отец говорил, ты не хотел уезжать. Давай считать, что так и было… Ты не покидал Надор. Ждать осталось недолго, через несколько лет мы снова попробуем… Льюис попытался переварить все за один раз. Кардинал Сильвестр - это Квентин Дорак, Ариго подвел предка и оказался записным трусом, Ричард Окделл хотел остаться дома… Правильно хотел. Если нынешние Люди Чести - политическая партия, а ненадежен он из-за мутной истории, за которую его шпыняет вообще-то Колиньяр, то… Дело дрянь. Он влип прямо в политические интриги, и упаси Создатель, если они еще и не только внутренние. Окделлы - не политики, хотя Джеральд Окделл и был кансильером, но отец всегда говорил, что никто не знает, как ему это удалось. И что самое скверное - истинный расклад сил совершенно неясен и никто не жаждет Ричарда Окделла просвещать. Кстати, эр Август - не наш ли гусь?... В таком случае желание кардинала отправить оного Окделла домой вполне понятно. Неприятно, но понятно. Не с руки возиться с мальчишкой, и поручить почему-то кардинал никому не хочет, - так проще убрать подальше от двора-гадюшника. Вот только за Ричарда было обидно. Доучиться-таки до конца - и уехать домой. - Дик, - Реджинальд выглядел испуганным, - что с тобой? - Ничего, - выдавил из себя Льюис. - Я тебя прошу… эр Август тебя просит, сохраняй спокойствие. Сейчас ты ничего не сделаешь. Надо ждать! “Надо ждать!” Чего? Через несколько лет мы снова попробуем - что? Снова поступить на учебу в Лаик? Едва ли. Что тут затевается? Нет, нельзя возвращаться в Надор, никак нельзя. Оставаясь в Олларии, он рискует, конечно, ох как рискует стать пешкой в руках политика - не одного, так другого. - Дик… - Я все понял, - огрызнулся Льюис. Но Реджинальд не успокоился и требовал, чтобы дорогой кузен дал слово не делать глупостей. Что здесь считается глупостью, интересно? Пойти бросить вызов кардиналу? Послать “эра Августа” к кошкам? - Дикон, обещай, что ты не… - Хорошо! Обещаю, что глупостей я делать не стану. Я… Я, пожалуй, задержусь в Олларии на несколько дней. - Боюсь, тебя отправят с сопровождающими послезавтра утром. Дорак не хочет осложнений, он очень умный человек. Послезавтра. То есть на церемонии он простоит, как на службе в церкви, глядя, как однокорытники получают новые назначения, а потом, расстроенный и обиженный, уедет домой. Умный человек? Похоже, не слишком. Времени на чтение не было. Нужно было придумать, как он выкрутится и как сможет остаться в столице. Хорошо было бы обратиться к друзьям, только вот к кому? Льюис быстро перебрал варианты. Берто? Марикьяре и кэналлийцы - вечные чужаки в столице, едва ли. Бергеры? И того хуже. Союзник по партии вроде бы Валентин, но он не особенно обращал внимание на Ричарда. Арно? Кажется, он упоминал, что у него есть старшие братья. Но с чего бы им помогать другу их брата из семьи, которую кардинал считает ненадежной? Кстати, а с чего бы это, если верить кузену Реджинальду, Арамона доносит не Первому Маршалу, а кардиналу?... Да и времени нет. Даже если сейчас пробраться к Арно - двери все равно не заперты, - разбудить, все рассказать - он ничего не успеет сделать. Даже если бы Савиньяки-старшие и согласились, у него осталась одна ночь. От невеселых размышлений Льюиса отвлекла крыса. Серо-бурая тварь с длинным голым хвостом стояла столбиком у порога, сложив на груди передние лапки, до отвращения напоминающие человеческие ручки. В Лаик она никого не боялась, а зря. Льюис медленно отступил к стене. Такую тварь он в свои восемнадцать без особых затруднений пришиб сапогом. Но сейчас, будучи, по сути, шестнадцатилетним, он был с крысой почти на равных. Её никак нельзя было оставлять в живых - такие наглые твари могли не только утащить со стола каравай, но и насмерть загрызть ребенка. Положим, на меткость он не жаловался, но сапоги были слишком легкими. Льюис посмотрел на лежавшую на столе Книгу Ожидания, с кожаным переплетом и медными застежками. Она была не лучшим снарядом, видел ты там камнепляску или нет - священными книгами бросаться нехорошо. А вот лампадка перед образом святого Франциска Оллара горела все так же ровно, масла подливали каждый вечер. Пожалуй, святой Франциск бы не возражал… Льюис медленно, будто охотничья собака, двинулся вдоль стены, не сводя взгляда с добычи. Крыса не уходила, хоть и принадлежала к славящемуся своей предусмотрительностью племени. Свет лампы отражался в глазках-бусинках, жесткие - впору Арамоне - усы нагло топорщились. Льюис сделал еще шаг - крыса не шевельнулась. Он медленно-медленно поднял руку с лампадкой и та с силой шмякнулась об пол там, где мгновение назад маячила хвостатая бестия. Тварь, то ли очумевшая от страха, то ли контуженная, бросилась на обидчика, целясь в горло. Льюис сбил её с траектории полета лампадкой. Цепочка оказалась длинная и он, чтобы не лишиться единственного оружия, намотал её на руку. Крыса оказалась умнее, чем он думал: несмотря на полученный удар и ожог, она вцепилась лапами в горячий металл и одним прыжком вскочила на плечо. Выручил старый-добрый наряд унара, сшитый из толстого сукна: крысе он оказался не по зубам. Льюис оторвал от себя огрызающийся комок, с силой саданул им о стену, бросил на пол и добавил тяжелым подкованным сапогом. Все было кончено - гадина с переломанным хребтом дернулась и затихла. Но для верности он добавил еще удар лампадкой. Не обращая больше внимания на труп, Окделл занялся своей рукой - проклятая крыса успела-таки его укусить. Промыл ранку, кляня себя, что не достал хотя бы касеры - одной воды здесь было недостаточно. Укус болел. Льюис оторвал от рубахи полосу ткани и, как смог, перебинтовал ладонь. Удачно, что на церемонии они будут в перчатках - не хватало объяснять всем и каждому, что у него с рукой. Не могла проклятая крыса вцепиться в левую… Льюис с ненавистью взглянул на труп врага - тот исчез. Окделлу резко стало как-то неуютно. Он не пропустил бы момент, когда крыса удрала, а ещё… а ещё он видел, как мгновенно исчезают тела некоторых других тварей. Он понадеялся, что крыса приходила только к нему. Ложиться было глупо, с таким ожогом не уснуть, да и светает уже, да и крыса - или то, что ею прикинулось - могла вернуться. Льюис кое-как оделся, погасил лампу и уселся на подоконник, наблюдая, как в старый парк приходит утро. День обещал быть отвратительным: герцога Окделла никто не возьмет в оруженосцы, и очень повезет, если он успеет попрощаться потом с друзьями.