Глава девятая, где пишут письма и торгуются по пустякам

Остаток вечера Льюис провел в библиотеке. Ему пришла в голову замечательная мысль: во всех приличных дворянских библиотеках обязательно имелся пухлый том со всеми родословными, датами рождения, браками и списками детей. Не может быть, чтобы у Алвы такого не было. Был, конечно. Так Льюис узнал, что сестры Ричарда - Айрис, Эдит и Дейрдре, а мать - Мирабелла Карлион. Отыскался и Реджинальд - на девять лет старше. Ларак. Лараки были из сподвижников Франциска Оллара - вместе с Колиньярами и Манриками. При этом Реджинальд был явно заодно с Окделлами, Эстебан - наоборот. Льюис понял, что запутался окончательно. Карлион, Карлион… кто-то был с ними в родстве. Сто с лишним лет назад, но был же. Ага, вот же оно - Раймонда Карлион, мать Арно Савиньяка, единокровного брата того Арно, который командовал разведкой. Дальнее родство, но всё-таки приятно. Сына Раймонды воспитывал маршал Алонсо. Воспитанник маршала и сам отличился на военном поприще Нашлись и приятели Эстебана: Анатоль Мей - вассал Колиньяров, Макиано Тамазини - вассал Манриков, Северин Заль - вассал Рафиано… гм, а эти вообще за кого? Впрочем, не по детям судить политические пристрастия родителей. И детей за них - не судить. Пока ты оруженосец, твоей глупости никто не удивляется. Впрочем, если тебе выпало стать герцогом в юности - как Ричарду, в восемь, или как Льюису, в четырнадцать, - хочешь, не хочешь, а придётся взрослеть раньше. Почему он подумал о королеве? Потому что она тоже выглядела юной, вот почему. Это, конечно, мало о чем говорит: королева, к услугам которой все возможные хитрости с пудрой, помадой, и… как называется краска, которой красят веки? В общем, с этим всем. Но всё-таки. Нет, не странно, что Первый Маршал и другие первые люди королевства лично являются в королевский будуар, чтобы поздравить её величество. А вот странная обмолвка незнакомого маркиза про уважение, которое Алва якобы выразит королеве не тем способом, и Алва, который не стал с этим спорить, - вот это странно. Впрочем, при дворе всегда распускают слухи и с удовольствием ведут себя так, словно это правда. В его время говорили, что Карл Второй Оллар шагу не может ступить без одобрения кузена, Алонсо Алвы, и, дескать, даже перед брачной ночью спрашивал его совета в том и в этом. Праздные размышления Церковь осуждает, пора было и заняться делами. Вежливость требовала написать матери Ричарда Окделла, да и сестре, пожалуй. Теперь он знал имена, но не знал, в каких они с Ричардом отношениях, да и о характере обеих судить было сложно. Наконец, по истечении двух часов, изведении бесчисленного количества чернил и бумаги на черновики у Льюиса получилось следующее: “Дорогая матушка! Как Ваше здоровье? Как здоровье моих сестер, слуг и домочадцев? Все ли благополучно в Надоре? Как Вам, вероятно, уже известно, я принес присягу оруженосца Первому Маршалу Талига Рокэ Алве. Понимая все Ваши возможные опасения на сей счет, спешу заверить, что это чистая формальность. Господин Первый Маршал не удосужился наделить меня какими бы то ни было обязанностями, и в целом не горит желанием проводить время в моем обществе. Мотивы, по которым он вызвал меня в День Святого Фабиана мне пока неясны, однако едва ли он задался целью причинить мне какой-либо вред либо каким-то образом опорочить наше семейство. Насколько я успел узнать характер Первого Маршала, он действует всегда прямо. В Лаик я успел, насколько это было возможно, свести дружбу с несколькими достойными молодыми дворянами, среди которых бароны Катершванц, из почтенного бергерского семейства, и виконт Сэ. Также в Лаик меня навещал кузен Реджинальд, и, кроме того, я имел удовольствие общаться с господином кансилльером. По всей видимости, если только Талиг (упаси Создатель!) не вступит в какую-нибудь войну, ближайшие три года я проведу в Олларии. Вчера на приеме в честь дня рождения королевы, куда я по долгу службы сопровождал Первого Маршала, я столкнулся с кардиналом Сильвестром, и он даже благословил меня. Искренне преданный Вам, ваш сын Ричард Окделл”. Последним предложением Льюис по праву гордился. Мелочь, в сущности, но наверняка благочестивая (а могло ли быть иначе?) Мирабелла Окделл порадуется за сына. Как-никак, все мы верные дети Церкви Ожидания. Про Берто он решил не писать, а Арно упомянул с осторожностью. Впрочем, если Мирабелла возмутится, будет только понятнее, каков расклад. Второе письмо вышло куда менее сухим. “Дорогая сестра! Ты уже, наверно, знаешь, что я принес присягу Первому Маршалу, Рокэ Алве. Догадываюсь, что матушку это беспокоит. Но, пожалуйста, утешь её, и постарайся объяснить, что тревожиться не о чем. Сказать по правде, я и сам не понимаю - ни зачем Алва меня вызвал, ни зачем я согласился. Но это только между нами, хорошо? Надеюсь вскоре во всем разобраться. Здесь, в Олларии, очень красиво, и зима куда мягче надорской. Говорят, лето жарче, зато куда пышнее. Уже сейчас всё цветёт. Надеюсь к зиме выхлопотать отпуск и приехать в Надор. Если тебе нужно что-то, чего у нас не достать, напиши, пожалуйста, я попробую найти. Передавай привет сестрам Эдит и Дейдре. Твой любящий брат, Ричард Окделл”. Перечитав оба письма, Льюис остался доволен: в меру дипломатично, в меру тепло, в меру почтительно. Спать в доме Алвы ложились не слишком рано, поэтому он разыскал Пако и попросил отправить оба письма в Надор завтра утром. На этом дела закончились. Льюис еще немного полистал генеалогический труд и, к своему удивлению, отыскал там гуся Августа. Штанцлеры числили себя потомками Гонтов. “Ну да, если он из Гонтов, то я из Зильбершванфлоссэ”, - неприязненно подумал Льюис. Он жалел, что не смог ни с кем поговорить на приёме. Но после церемонии началась вторая часть, где оруженосцы присутствовать были не должны, поэтому пришлось ехать домой. Он еще успел кивнуть Берто, а Арно уже, должно быть, был со своим генералом на пути к Торке. Надо было придумать, чем занять завтрашний день. Что за кошкина чушь - оруженосец без обязанностей, в самом-то деле… Льюис тяжело вздохнул, укладываясь спать. И уже на самой границе яви и сна, перед тем, как он окончательно провалился в темные воды, ему послышался такой же горестный и тяжелый вздох. Наутро герцог Окделл был преисполнен решимости нарываться на неприятности. Рука окончательно зажила, дел никаких не было, а сидеть в четырёх библиотечных стенах, точно книжному червю, ему надоело. Пора было проехаться по Олларии, осмотреть заново город, посмотреть на горожан, выяснить, закрылись ли знакомые кабачки и шаддийни - вот была, скажем, “Голова гуся”, там подавали такое жаркое, лучше которого он нигде не пробовал. Хозяин утверждал, что, рискуя жизнью, добыл рецепт у гоганов. Закрыли, наверно, при Алисе… впрочем, посмотрим! Нет, Оллария цвела. Где-то лучше, где-то хуже, чем при Карле, но город был все тем же. Пройдет еще лет сто, и потомки нынешних горожан будут так же куда-то спешить по тем же мощеным улицам, болтать на ходу, смеяться, громко ругаться, спорить из-за цен на редьку и шелковые ленты… Тут Льюис спохватился, что, во-первых, совсем не озаботился тем, чтобы послать сёстрам подарки, а во-вторых, он обещал Репейнику самых спелых яблок. Впрочем, почту уже отослали, а еще он понятия не имел, сколько сестрам лет. Было бы, наверно, глупо и обидно, будучи девицей на выданье, получить куклу. Надо будет посмотреть в той же генеалогической книжке, там, кажется, указаны годы рождения. И потом, когда Айрис Окделл пришлёт ответ на письмо, может, она и впрямь что-то попросит. Рынок Олларии совсем не изменился. Даже будто бы подрос. Репейник прядал ушами и нервно дергал хвостом: всё-таки он был не слишком подходящим выбором для большого города. Понятливый Льюис направил коня к овощным рядам. Репейник, унюхав столько вкусностей, оживился. На то, чтобы найти вне всякого сомнения самые спелые яблоки, ушло немало времени. Вдобавок Репейник лез под руку и норовил снять пробу, так что в конце концов Льюис был вынужден спешиться и хлопнуть коня поперек храпа. Репейник обиделся. Некоторое время Льюис увлечённо торговался с теткой, продававшей яблоки, которые ему приглянулись. Торговаться он умел и любил, хотя герцогу и не положено. Оруженосцу Первого Маршала вроде бы тоже, но торговка оказалась сметливой, покосилась на его колет в цветах Ворона, а потом заломила цену в четыре раза больше, чем несчастные яблоки стоили. Видно, вообразила, что сам Алва послал оруженосца за яблочком. Может, Первый Маршал и мог позволить себе есть яблоки за пол-талла каждое, но Льюис терпеть такое не был намерен. Они увлечённо спорили полчаса, и в конце концов Льюис сбил цену до приемлемой. Тетка фыркнула: - Мог бы и не жадничать, вон какому богачу служишь. - Ты же потом первая вопить будешь, что маршал налоги проедает, - возразил Льюис. - Потому и Первый Маршал, что всему знает цену: и людям, и пороху, и деньгам. - И то верно, - хмыкнула тетка. - Племянник мой вот, Уилер, как подался в солдаты, так и горя не знает. Кормят от пуза, платят… ладно, вона твои яблоки, некогда мне болтать. “Создатель!” - взмолился Льюис, оцепенело прижимая к груди мешок и придерживая поводья Репейника, - “я человек грешный, Ты, видно, даже из Заката меня выгнал. Но пожалуйста, можно я хоть раз выйду из дома и не встречу никаких столетних знакомств?” Он вывел Репейника с рынка и снова влез в седло. Среди яблок обнаружилась здоровенная груша. Льюис осторожно укусил желтый бочок. Сладкая. Они с конем отыскали не слишком людное место и принялись уничтожать все свежекупленное. Точнее, Льюис доел грушу и задумался, куда бы двинуться дальше. Репейник хрустел яблоками, и не было в тот миг коня счастливее во всей Олларии, а может, и во всем Талиге.