Глава двадцатая, в которой появляются загадочные знаки

Маршал Юга Ги Ариго нравился Льюису всё меньше и меньше. Он уже давно не жалел, что не попал в оруженосцы к брату королевы, но чем больше подробностей всплывало, тем меньше Льюис, пусть и за глаза, уважал этого человека. Узнается он по делам его, вроде бы так сказано в Книге Ожидания. И какому же умнику пришло в голову дать чин генерала, прости, Создатель, Оскару Феншо? Феншо был бойким, разговорчивым, если не сказать - болтливым. Ярый патриот Талига, горячо осуждавший восстание Эгмонта, Раканов, Людей Чести, генерала Манрика, промедление Алвы… Он слишком многое осуждал и слишком горячо спорил. Слишком рвался в бой. Слишком сильно для генерала. Льюис слишком много раз видел таких рьяных и горячных, чтобы не помнить, чем они обычно кончают. Иногда потом из них получаются хорошие генералы… Оскар был ненамного старше Ричарда Окделла. Это Льюису тоже не нравилось. Можно стать генералом в двадцать четыре, если все опытные генералы приказали долго жить, а командовать некому. Сколько раз такое бывало в Двадцатилетнюю, он и сам получил чин довольно рано. Но всё-таки… У полковника Льюиса в двадцать шесть был уже сын десяти лет от роду и беременная жена. У командующего авангардом Оскара в двадцать шесть было множество амбиций и претензий. Вдобавок Феншо отчего-то решил, что они с Окделлом лучшие друзья и не упускал случая, чтобы эту дружбу поддержать и укрепить. Феншо был молод, дружелюбен и искал, кто будет слушать его гениальные стратегические выкладки - и в результате не нашел никого лучше корнета. Что ты за генерал такой, если дружишь только с младшими офицерами? К тому же он быстро, быстрее, чем это нравилось Льюису, перешёл на “ты”. И, словно всего этого было недостаточно, пришел вечером подбивать корнета Окделла нарушать приказ. Недели полторы назад к Ворону явились двое адуанов с собакой, которые предложили свои услуги в качестве проводников и разведчиков. Адуаны привели с собой отряд таможенных стражей, пастухов, охотников и, как подозревал Льюис, контрабандистов. Удивляться здесь было нечему. Феншо любил разливаться соловьём насчет того, как он будет рубить в капусту “барсов”, на чем свет стоит клял их жестокость - и был прав. Даже люди, задумчиво бродящие туда-сюда по кромке закона, звереют, когда начинается резня. Потому-то Алва охотно согласился воспользоваться помощью адуанов. И армия наконец-то двинулась вперед. Быть на марше Льюису всегда нравилось. Однообразный распорядок дня: подъем - утренний переход - дневка - вечерний переход - ночевка его ничуть не утомлял. Бирисские разбойники, которые все чаще показывались вблизи, его не тревожили, даже вносили некоторое разнообразие. Покидать лагерь было запрещено, как и стрелять во врага, как и пытаться захватить “барсов” в плен. Феншо медленно закипал, глядя на всё это. Чем дальше, тем труднее с ним было разговаривать. - Сколько можно тянуть? - проворчал он в очередной раз. - Столько, сколько потребуется, - в очередной раз ответил Льюис. - Это полная чушь, - продолжал бушевать генерал авангарда. - Судя по коням, их здесь человек тридцать. Тридцать, Дикон! Против девятитысячной армии! Ты спросишь, где остальные? Грабят среднюю Варасту, вот где! А мы тащимся по западной окраине и носа к ним не суем! Знаешь, раньше я восхищался Алвой - таким, каким он был пять, десять лет назад! Прости, Дикон, но то, что Алва сделал с мятежниками, с воинской точки зрения не может не восхищать. И он, побери его Леворукий, был прав! Свободу за чужие деньги не покупают. Гаунау, Дриксен и Гайифа платят не за победу Талигойи, а за крах Талига. - Ты тоже прав. Свобода берется только кровью. Причем своей. - Не пойму я вас, корнет Окделл, - Феншо покачал головой. - Нет, правда, ты то вспоминаешь этих своих Раканов и эту их Талигойю, а то вроде и нормальный. - Как солнце голову напечет, так и начинаю всякую чушь нести, - отговорился Льюис. - Ты говорил о Вороне. - Ты не был на Совете Меча, а я был. Алву загнали в угол. Если б не ее величество, он принял бы план Дорака, а старая жаба хотела запереться на западном берегу и отдать Варасту дикарям. В Алве еще осталась гордость, но… Слушая до кончика кошачьего хвоста надоевшие рассуждения о том, что Алва как полководец уже ничего собой не представляет, только пьёт и развратничает, и пора бы уже ему уступить место молодым, Льюис понял, что на самом деле встревожен словами Феншо. Про Раканов и Талигойю он сам ни с кем не говорил, но Оскар вел себя так, как будто они прямо беседовали обо всём этом. Недавно он заметил, что начал к тому же путаться в датах. Проходили целые дни, о которых он не помнил совсем ничего или помнил смутно: бегал по поручениям, купался в реке. Таких дней было немного, но они значительно усложняли жизнь. До сих пор ему удавалось скрывать ото всех, что он не помнит вчерашний день, или не уверен, какое сегодня число. В конце концов он начал вести что-то вроде краткого дневника, который прятал под рассохшейся половицей. Просто записи: 15 Летних Ветров, утро. 16 Летних Ветров, вечер. Это было связано со сном. Если он не спал ночью, дежурил или у маршала был военный совет, где оруженосец должен был быть и наливать вино (а заодно и внимательно слушать, но кто обращает на это внимание), утро нового дня и сам день Льюис помнил. А вот если он засыпал, то мог проснуться полностью только через день. Что происходит, Льюис не понимал. Говорить об этом он не собирался ни с кем, но приходилось потом осторожно выяснять, что делал в тот или другой день. Должно быть, все дело было в жаре, для северянина невыносимой. И спать хотелось, и наваливалось сонное тупое одурение, в котором мерещилась разная чепуха. Уже несколько раз в полуденные часы ему казалось, что в степи вдалеке виднеется высокая черная башня - но стоило присмотреться, как оказывалось, что никакой башни там не было, да и быть не могло: Вараста пустовала долгие четыреста лет, да и сейчас здесь жили одни охотники, пахари да пастухи. Эти, понятное дело, никаких башен не строили. - …выловить всех для начала, - вслушался он в речь Феншо, - а потом выбрать место для лагерей, оттуда проводить рейды и к осени очистить провинцию. Мы не вправе больше терпеть, Дикон! Нужно действовать, и немедленно. - Проэмперадор уже три раза тебе отказал. - Четыре… Закатные твари, если он не разрешит, я возьму триста человек, и мы отправимся на охоту сами. Когда я приведу пленных, у Алвы не будет другого выхода, кроме как прекратить этот дурацкий марш. Дикон, ты идешь с нами? Льюис даже сказать ничего не успел, потому что из-за ближайшей палатки появился Ворон собственной персоной. Дальнейшая сцена была, с точки зрения Льюиса, отвратительна. Льюис очень жалел, что его не прогнали. Феншо злился, ярился, требовал действий и указывал, что жители Варасты оставлены без защиты. В конце концов Алва сверкнул синими глазами и сделался очень похож на маршала Алонсо: – Оскар Феншо… – Маршал и не подумал повысить голос, но, если б он заорал, Льюису было бы уютнее. – Если вы нарушите приказ, я вас расстреляю перед строем, и на этом ваши подвиги закончатся. Вы меня поняли? – Да, сударь, – поклонился Феншо, – я вас прекрасно понял. – Ваше счастье, если это так. Алва ушел. Феншо повернулся к Льюису: - Ну что, так ты с нами? - Господин генерал, - медленно, взвешивая каждое слово, произнес Льюис, - прошу вас, не вынуждайте меня, во-первых, нарушать клятву оруженосца, во-вторых, преступать приказ Проэмперадора. Если вы сами задумали преступить прямой приказ и скажете об этом мне, я буду обязан доложить Проэмперадору и монсеньору о ваших намерениях. - И затем, другим тоном: - Оскар, не будь дураком. Ты и себя погубишь, и людей. Не надо геройствовать… пожалуйста. Под утро Льюис проснулся: в палатке было душно. Он тихо обулся и вылез наружу. Стояли серые предрассветные часы, еще даже птицы не пели. В бледном свете было очень хорошо видно, как люди Феншо, ведя коней в поводу, друг за другом спускались в примыкавший к стоянке овраг. Льюис прижал руку ко рту и тихо застонал. Ему следовало - он был обязан! - поднять тревогу или хотя бы сообщить Алве. Но сказать и не сказать было бы примерно равно бесчестно. С одной стороны, Оскар доверял ему и считал другом, у него даже могло бы что-то получиться с “барсами”. С другой стороны, это было прямое нарушение приказа. Во времена Льюиса за такую выходку Феншо бы повесили, не считаясь с чином и происхождением. Хотя маршал Алонсо мог бы по доброте душевной и расстрелять. Честно-бесчестно… а три сотни людей, ушедшие с Феншо? Не подчиниться приказу они не могли. Льюис тяжело вздохнул. Подобрал с земли камешек. Примерился - и кинул ровно в опору палатки Проэмперадора. Алва - человек военный, он должен мгновенно проснуться от звука… - Не спится, юноша? Льюис резко развернулся, хватаясь рукой за то место, где должна была висеть шпага. - Монсеньор?! - Приятное прохладное утро, - заявил Рокэ, - куда приятней надоевшей жары, не так ли? - Так точно, монсеньор, - отчеканил Льюис. Он скосил глаза в сторону оврага - там еще было видно движение последнего десятка всадников. - Если бы кому-то удалось покинуть лагерь незаметно и так же незаметно вернуться до побудки, его отсутствия никто бы даже не заметил, - светски сообщил Проэмперадор. - Если бы он вернулся с победой - на его отлучку могли бы, может, даже закрыть глаза. Но кто рассчитывает на длинный рейд, тот не вернется до побудки, и будет уже слишком далеко. Да, и часовые спохватятся поздно. Какая жалость. - Иначе говоря, - хмуро поинтересовался Льюис, который начал кое-что подозревать, - ни вы, ни я ничего не видели? - Совершенно верно, юноша. Льюис тупо таращился на Рокэ, ничего не понимая. Отказываясь понимать. - Монсеньор. - Выговорил он наконец. - Я правильно понимаю, что вы позволили генералу Феншо уйти и будете просто ждать, пока он сам не наткнется на бириссцев? - Позволил? - повторил Алва. - Можно и так сказать. Приказ я отдал вчера в вашем присутствии, вы же сами всё слышали. - Но… - начал Льюис и тут вдруг всё понял. И длинно выдохнул, потому что есть слова, которые оруженосцы не говорят своим монсеньорам. Алва прекрасно знал, что Феншо не выдержит промедления. Может, потому и медлил. Тридцать бириссцев были наживкой, уловкой, которую Ворон прекрасно распознал. С невольной помощью Оскара можно было сделать вид, что Алва наживку заглотил. - Я понял, монсеньор, - медленно проговорил Льюис. Проэмперадор играл… не грязно, но на грани. - Генерал Феншо вернется, и вернется с победой. С пленниками, с новостями. А если нет - ну что ж, одним недовольным в армии меньше, ведь так? Алва усмехнулся и неожиданно взъерошил Льюису волосы. Льюис дернулся, уходя от чужой руки. - Идите спать, юноша. Завтра посмотрим, насколько вы были правы. Весь день Льюиса мучала одна-единственная фраза, вскользь брошенная Феншо: “Если б не её величество…” Королева вынудила Алву принять армию и титул. Штанцлер был уверен, что Алва проиграет. Покинувший Тронко Ги Ариго - тоже. Разрубленный Змей, если бы только он сам был на том Малом Совете и сам всё слышал… Впрочем, если подумать, господина кансилльера партия Людей Чести поддерживала всегда. Никого из них в Варасте не было. Не было бы и Льюиса, если бы Штанцлер преуспел; Савиньяк и Вейзель были сторонниками Алвы, Манрик тоже относился к Лучшим Людям, а кэнналийцы - стрелки Дьегаррона - и в Закат пошли бы за своим соберано. Это означало, что королева… держит руку Штанцлера? Или наоборот? Может быть, это она стоит за всеми Людьми Чести? На встрече с Окделлом настояла именно Катарина. Королева-эсператистка… Алиса Дриксенская приняла олларианство, но что, если она втайне хранила верность прежней вере? Знала ли она Катарину Ариго? Что, если стареющая королева-регент подыскала себе союзницу, тогда ещё юную жену сына? Что, если Штанцлер - только советник, видимость, ширма, и на самом деле кардинал хочет развести короля именно потому, что знает, откуда исходит угроза? Что, если… - Юноша, не спите! - Оклик Рокэ заставил Льюиса вздрогнуть. - Я не сплю, монсеньор, - отчеканил Льюис. Вечером к Алве явился один из адуанов, Клаус Коннер, и сообщил какие-то вести. Алва словно бы просветлел лицом, позвал оруженосца и вот уже полчаса как они ехали по ночной степи во главе отряда из кэналлийских стрелков и адуанов. Ну, Алва был во главе отряда, Льюис просто ехал рядом. Над головой раскинулось бездонное, бескрайнее степное небо. Адуаны вели Проэмперадора, их самих вел пес, волкодав Лово. О том, куда они едут и что задумал Алва, Льюис не думал. Пытаться разгадать планы кого-то из этого семейства у него никогда не получалось. Ворон кивнул и продолжил разговор с адуаном. Льюис вслушался. Выходило, что до бириссцев здесь жило племя козопасов-бакранов, которых бириссцы из этих степей и изгнали. – Видите, юноша, – наставительно сказал герцог, – сколь мы невежественны. История – вещь удивительно поучительная. Ваши милые бириссцы, которых мы, согласно вашим сведениям, лишили родины, в свое время вышибли с родимых пепелищ неведомых нам бакранов и, возможно, не только их. Когда это, хотел было спросить Льюис, он успел посочувствовать бириссцам? Кочевники и кочевники. Адуаны, по словам Коннера, этих самых бакранов знали и даже торговали с ними. Судя по вопросам, Алву бакраны явно заинтересовали и отнюдь не в землеописательном смысле. Коннер предупредил, что лучше молчать, и дальше ехали в тишине. Тихо ступали лошади, поскрипывали ремни сбруй. Всё это вдруг так живо напомнило Льюису авантюры полковников Алонсо и Арно!... В конце концов отряд остановился. Адуан с собакой незаметно исчезли. Откуда-то потянуло дымом. Потом Коннер и Лово вернулись. Алва забрал спешившихся стрелков, препоручил коней Льюису и караульным и строго-настрого запретил соваться вперед. - Если к утру не поймёте, что к чему, я объясню. Приглядите за Моро, он тоже непонятливый. - Добавил он, исчезая в зарослях. Ну вот, Проэмперадор лично отправился в бой, захватывать врагов в плен или врасплох, а оруженосца оставил в тылу. Верное решение, в ночных рейдах без опыта только под ногами и путаться. Лошади молчали, молчали и люди. Время тянулось, как всегда в ожидании, мучительно долго, пока их её не перебила отдаленная стрельба из пистолетов. Ворон пошел в атаку. Моро заволновался, принялся рыть копытом землю, и все прочие лошади заволновались вместе с ним. К счастью, привязаны они были надежно. Льюис попытался подойти к Моро, но чуть не получил копытом. - Прекрати, - прошептал он. - Он скоро вернется. У нас приказ стоять здесь и ждать, и у тебя тоже! Моро посмотрел на Льюиса свысока, из принципа продолжил рыть землю, но рваться с привязи перестал. Выстрелы затихли. Понемногу светлело; занимался рассвет. Наконец явился посыльный адуан и передал, что маршал требует коня и оруженосца. Льюис осторожно отвязал Моро и повел в поводу. Тот, как ни странно, возражать не стал. Сона последовала за ними. Первым делом на тропе обнаружился труп. Не талигойский, слава Создателю, труп бириссца. Льюис даже смотреть не стал - было не на что. Моро было хоть бы что, а вот Сона волновалась. Пришлось перехватить и её повод. В конце концов они встретили Ворона и все разъяснилось. Бириссцы выманили Феншо, и догнать их он не смог. Зато и бириссцы не заметили адуанов с собакой. Один остался караулить, второй вернулся за подмогой. Бириссцы напали на лагерь Феншо, и в тот же момент им в спину ударил Алва со стрелками и адуанами. Из пяти с половиной сотен бириссцев осталось чуть больше полусотни. Талигойцы потеряли около тридцати. Насколько Льюис понял, люди Феншо в сражении практически не участвовали. Оскар бросил на оруженосца презрительный взгляд и отвернулся. “Разрубленный Змей... Он теперь будет считать меня предателем. И будет прав - я бы доложил Алве, потому что я привык обо всём докладывать Алве, сначала полковнику, потом маршалу… Потому что с Феншо было триста человек, а генерал Окделл всегда ненавидел терять людей из-за чужой глупости”. “Да, он будет считать тебя предателем”, - явилась следующая мысль, холодная и скользкая. - “Но недолго”. В том, что Ворон выполнит данное обещание, Льюис не сомневался. - Рокэ, - Курт Вейзель откровенно волновался, - пора заканчивать с этой шуткой! Осел свое получил. – А вот перевязь с него надо снять к кошачьей матери, – весело добавил Савиньяк. – Пусть походит в полковниках, полезно… – Нет, господа, – голос Проэмперадора был совершенно спокоен, – я не шутил, такими вещами не шутят. Оскар Феншо умрет, это лучшее, что он может сделать. – Но он же совсем мальчишка! – Вейзель явно не верил собственным ушам. – Что ж, значит, ему повезет умереть молодым, я могу ему лишь позавидовать, мне это не удалось! Епископ Бонифаций в конце концов удалился исповедовать Оскара, а Вейзель с Савиньяком остались уговаривать Алву. Тщетно. – Ро́сио, – Эмиль Савиньяк откровенно волновался, – нельзя же так… Ты же сам все затеял. Раззадорил этого дурака, встал у этого клятого оврага, ты ведь знал, что он в него сунется… Ты сделал из Феншо… сделал… – Подсадного поросенка, – подсказал Проэмперадор. – Да, сделал и поймал, кого хотел. Ну и что? – Это бесчестно, – вздохнул Вейзель. – Самому подтолкнуть человека на ошибочный путь и его же за это наказывать. – Пусть не подталкивается. Курт, Эмиль, мы знакомы не первый год, неужели вы до сих пор не уяснили – мне плевать на честь, доброе имя и прочую дурь. Мое дело – война! И я ее выиграю, к вящему разочарованию талигойских радетелей и гайифских торгашей. Льюис воспользовался тем, что его какое-то время назад отпустили, развернулся и ушел куда подальше. Подальше от Ворона. Он почти угадал. Почти. Ворон действительно использовал горячий нрав Феншо против него самого, только он даже не рассчитывал на победу генерала. Он использовал его как наживку - и избавился разом и от бириссцев, и от генерала… Разрубленный на сто тысяч кусков Змей! “Пусть не подталкивается”. Слова не полководца, но политика! Льюису стало совсем тошно, когда он вспомнил утренний разговор. Нет, едва ли Алва утром выслеживал Феншо. Наверняка тоже от духоты проснулся. Феншо… Надо было поговорить с ним. Ничего хорошего он не услышит, но Оскар Феншо считал Ричарда Окделла своим другом, и друг его предал. Льюис с силой провел ладонью по лицу. Можно сколько угодно говорить о целесообразности, о необходимости, о субординации, но предательство есть предательство. Ему страшно не хотелось идти к Феншо. Но он был должен сделать это, а Льюис Окделл всегда делал то, что было должно. Поэтому он пошел. …Льюис стоял у края лагеря и невидяще смотрел в степь. Лагерь вокруг гудел, как пчелиный улей: надо было позаботиться о раненых и мертвых. Феншо его прогнал, назвав предателем. Ну что ж, справедливо. Льюис заставил себя пойти и посмотреть на казнь. По крайней мере, бывший генерал держался достойно. Не плакал, не скулил, - просто потому, что считал себя правым. Потом Алва принялся за пленных бириссцев. Ничего особенного: их всего лишь обрили, лишив длинных седых волос, предмета гордости каждого “барса”, а затем повесили. Кажется, Льюис был единственным, кого это не покоробило. По крайней мере, пленным ничего не отрубили, не перерезали сухожилия, не… В Двадцатилетнюю бывало всякое. В том числе со стороны талигойцев. Чужой с ними, с “барсами”. Они бы обошлись с пленным не лучше, они и обходились, судя по обрывкам рассказов. Враг есть враг. Неважно, хотел Алва разозлить остальных или просто припугнуть. То, как Ворон обошелся с Феншо, было куда отвратительнее. “Пусть не подталкивается”... Льюис с силой ударил кулаком наотмашь, рубя просто воздух, и поморщился: руку стрельнуло болью. О колючку оцарапался… Главное, чтобы занозы не осталось. Окделл поднял голову, рассеянно зализывая ранку и увидел её. Черная каменная башня, высокая, старинной постройки, рвалась ввысь посреди степи. Мощные стены, ряд зубцов, узкие бойницы. Льюис готов был поклясться чем угодно, что минуту назад никакой башни не было. Он моргнул. Башня не исчезла. Он протер глаза. Башня высилась на том же месте. Не отводя глаз, Льюис вынул из ножен кинжал и оцарапал тыльную сторону ладони. Боль была ровно такая, как должна быть. Он поднял руку - кровь выступила - значит, не сон - и тут увидел, что на верхней площадке стоит человек. Башня была слишком далеко, чтобы разглядеть его, но Льюису он показался странно знакомым. Льюис поднял руку и помахал. Человек на башне помахал в ответ. Нужно было немедленно разобраться. Льюис шагнул вперед и черная колонна исчезла, растворилась в вечернем свете. Несколько мгновений Льюис тупо смотрел туда, где только что была башня. - Что там? - окликнули его сзади. Голос принадлежал адуану, Клаусу Коннеру, которого Ворон сегодня произвел в полковники разведки. Его приятель, Жан Шеманталь, получил генерала авангарда. Надо же было кем-то заменить Феншо. Адуан подошёл поближе, встал рядом. Прищурившись, оглядел степь. - Или седуна заметил? - Башня, - выдавил из себя Льюис, - черная. Появилась и исчезла. Я не пьян, господин полковник. Коннер тяжело вздохнул. В руки Льюису ткнулась фляга. - На вот, выпей. Льюис отхлебнул. Касера. - И забудь. Мало ли что тут примерещится. Насмотрелся, поди, сегодня, вот и кажется всякое. - Я видел башню, - упрямо проговорил Льюис. - Мне не мерещилось. Адуан то ли фыркнул, то ли хмыкнул. - Ну и не забивай голову, - посоветовал он. - Тут, в степи, много диковин всяких. Только это не нашего с тобой ума дело. - Так вы её видели? - Бывало разок, - неохотно признал адуан. - Чужой с ней, торчит и торчит. Льюис не ответил, протянул флягу обратно. - Или из-за седунов нахмурился? - Коннер отхлебнул, кашлянул. - Ох и крут Прымпердор, но правильно крут. Так их всех. - Они заслужили, - деревянным голосом ответил Льюис. Сделав упор на первое слово. - Если за генерала покойного, то это ты брось. Сам себя погубил и людей чуть под нож не подвел. - Коннер ещё отхлебнул, передал флягу обратно Льюису. - Ты не обижайся, но гнать таких из армии в три шеи. Льюис отпил немного. Стало чуть-чуть легче. - Их отпустили. - Кто? - Проэмперадор. Он… знал, что так будет. - Знал, - кивнул адуан. - Работа у него такая - все про всех знать. А не пошли Прымпердор нас с Жаком вослед - его б седунов искромсали, живого, и отпустили. Так хоть человеком помер, да и быстро. Кого седуны в деревнях режут, тем и того не перепадает. Льюис вздохнул. Это было правдой, как правдой было и то, что Ворон хладнокровно сбросил Феншо, как сбрасывают слишком слабую карту. Нельзя так со своими. Какие бы они, эти свои, ни были. Впрочем, Ворон бы наверняка сказал, что Феншо своим ему не был. - Спасибо, господин полковник, - сказал Льюис через силу. - Пойду я спать, монсеньор отпустил. - И то верно, - одобрил адуан. - Проспись, сразу все глупости и горести из головы вылетят. Ему снилась башня. Черная, в степи. Одна из бойниц приближалась и приближалась, и он почти уже сумел разглядеть то, что было внутри… Как вдруг понял, что сидит в своей комнате, в Надорском замке. Все здесь было как раньше, и он был - он сам. А напротив стоял человек, которого он видел на башенной площадке. Человек, лицо которого почти привык считать своим, потому что именно оно отражалось в зеркалах и окнах. Это был Ричард Окделл.