Глава двадцать четвертая, в которой не находится места подвигу

“Эр Льюис, вы правда хотели убить Робера?! Зачем???” Льюис подавил недостойное желание сжечь или выбросить бумагу. Желание было слабым, но смутно ворочалось в груди. Теперь история Варастийской кампании была перед ним как на ладони. Люди Чести пытались устроить смену власти с помощью чужой армии. Заплатили Адгемару Кагетскому? Договорились отдать ему Варасту? Если заплатили, откуда только изгнанники взяли столько денег? Ни один здравомыслящий человек не взялся бы воевать против Рокэ Алвы задёшево. Поверить, что кагеты с бириссцами сражаются за идею, Льюис не был готов. Кроме того, среди погибших в Барсовых Вратах он видел несколько мертвых гайифцев. Наемников. Эти берут дорого и благотворительностью не занимаются. И, что было хуже всего, он промолчал, ничего не сказав Ворону о туманных намёках Штанцлера. Это была война, и война непривычная. Промолчишь - предашь, не промолчишь - тоже предашь. Не Штанцлера, Ричарда. Мальчик искренне верил в нелепые идеи, и, похоже, был готов за них умирать. Но сегодня у него был шанс умереть за Талиг. Хороший шанс. Шесть с половиной тысяч было у Ворона, у Адгемара - сто тысяч кагетов и, как будто этого недостаточно, двадцать тысяч бириссцев. После затеи с козлами, к чьим рогам привязали гранаты, вообще после взятия Барсовых Врат Льюис начал было склоняться к мысли, что второй Алонсо из Рокэ, может быть, и получится. Алонсо, еще будучи полковником, сумел остановить и замедлить наступление гусей в Старой Придде. Располагал он при этом двадцатью военными и десятком мирных людей. Да и потом не раз выкручивался из, казалось бы, безнадежных ситуаций. Только вот в Старой Придде и речи не шло о том, чтобы давать генеральное сражение, да ещё в чистом поле. Две куцые рощи в счет не шли. Впрочем, считать Ворона глупцом или самоубийцей поводов не было. Пока что. Глупцы так не сражаются, самоубийцы так не пьют и не развратничают. Будь на месте Алвы Алонсо, он придумал бы какой-нибудь невероятный план из тех, что, казалось, сами собой рождались в его голове. Повернул бы численное преимущество Адгемара против него самого, разозлил или напугал бы армию, заставил бириссцев выйти из схватки. Будь Льюис на месте Адгемара, он бы попросту прижал Алву к какому-нибудь утесу, перекрыл пути отступления, вырвал из рук инициативу и покончил со всем войском сходу. Хотя и Адгемар едва ли действовал только потому, что ему заплатили. Льюис подавил тяжелый вздох. Вся эта высокая политика, в которой он был вынужден как-то разбираться, его раздражала. Ворон не то берег оруженосца, не то пренебрегал им: отправил под крыло к Савиньяку, с тем, чтобы, когда начнется схватка, Окделл во весь опор поскакал к епископу Бонифацию, который стерег обоз. Какой-то план у Проэмперадора был. Он включал стоящий сам по себе обоз, спрятанную в трёх соснах кавалерию, а так же адуанов, наряжённых как Древо урожая. По мнению Льюиса, даже главная жена нар-шада постеснялась бы надеть столько украшений. Всю эту роскошь они добыли в Барсовых Вратах - вскрыли кагетскую сокровищницу. И сейчас две тысячи кавалеристов и четыре пушечных расчёта ждали в роще начала атаки. Кто болтал о пустяках, кто придирчиво проверял по десятому разу снаряжение, кто, как Эмиль Савиньяк, лежал на траве и не то дремал, не то просто отдыхал. Послышался стук копыт. В рощу вихрем ворвался адуан. - Идут? - лениво поинтересовался Савиньяк. - Скачут, - хмыкнул адуан, - вприпрыжку. - Сколько? - Было много. У нас на хвосте тысячи три, не больше, и еще тыщ восемь сзади растянулись. Дальше Льюис не слушал. Сона была готова, он вскочил в седло. Рано, рано, одинокий всадник привлекает слишком много внимания. Вдали, за опушкой, появилось облачко пыли. Сперва из него вырвались адуаны - все верхом на морских полукровках, неудивительно, что кагеты отстали. Облако приблизилось, и тут Льюис наконец-то воспрял духом. Кагетская армия не была армией в полной мере. Разномастное оружие, от двуручных мечей до секир и моргенштернов, разноцветные, явно лучшие одежды, у кого-то на плечах шелковые плащи, у кого-то и вовсе шкуры. Они даже скакали не как полк, а как толпа, как скачут малознакомые охотники. Кавалеристы выстрелили - Савиньяк был первым. Следом отозвалась артиллерия - картечь уложила весь первый ряд, следующие смялись. Эмиль Савиньяк двинулся вперёд, а Льюис развернул Сону и во весь опор поскакал к обозу. Он несколько раз оглядывался, не скачет ли кто следом, но кагеты были слишком заняты. Ему очень хотелось на прощание пожелать Эмилю удачи, но корнеты не желают удачи генералам, даже если очень хочется. Роща была небольшой, но вытянутой. Обоз стоял на дальнем краю. - Ваше преосвященство, - начал Льюис, - бой кавалерии начался. Вокруг уже вовсю суетились солдаты: катили бочки, наваливали туго набитые мешки на телеги, торопливо бросали какой-то лагерный мусор поверх вырытых в земле ям. - Вот и славно, чадо, - Бонифаций махнул рукой. - Спешивайся, сыне, да помогай с бочонками сиими. Да держи кобылу свою недалече: не ровен час, за подмогой послать будет надобно. Льюис спешился, отвел Сону в сторону, за деревья, скинул мундир, закатал рукава и пошел катать бочки - на пригорок, где их ставили рядком, так, чтобы их бока не соприкасались. Грохот и звон с той стороны рощи доносились, но постепенно отдалялись. И тут до Льюиса дошло. Выстрелы четырех пушек должны были быть слышны защитникам обоза, не говоря уже о топоте копыт одиннадцати тысяч кагетских всадников. Не было никакой необходимости посылать порученца. Ворон просто хотел убрать его подальше от схватки. Берег? Считал бесполезным? Впрочем, разница была невелика. - Слыхал я, сыне, - прогудел Бонифаций, когда Льюис оказался рядом, - что ты в делах артиллерийских сведущ. Почему отряжаю тебя к бочкам. Начинены сии порохом, серой, щебнем да прочей дрянью. Как еретики явятся, надобно будет по одной поджигать да на врага скатывать, следить токмо, чтобы допрежь времени не подорвались. Справишься? - Справлюсь, ваше преосвященство. - Добро, - кивнул епископ Варастийский. - Поспешай тогда, вон они где, еретики - позарились на чужое. Три тысячи, пять или десять кагетов - большой разницы не было - приближались к опушке рощи. О чём думает Адгемар и его генералы? Почему их отпустили? Неужели Савиньяк и Алва уже разбиты? Едва ли. Грохот копыт и вопли звенели в ушах, когда Бонифаций проревел: - Огонь! Мушкетёры, до поры прятавшиеся за телегами, дали залп. Второй. С тем же успехом можно было бы швырнуть во вражеский строй пару осиновых гнезд: первые ряды смешались, легли под копыта вторым. Но кагетские кони, пусть и не были по большей части морисками, оказались недурно обучены: они перешагивали и перепрыгивали через павших. Ещё немного, и кагеты набросится на обоз, круша и уничтожая всё на пути. Почему в голову пришли осы? Ах вот в чём дело: одна, особенно злая, вилась вокруг. Льюис торопливо огляделся: вот оно. В стороне от пригорка на тонкой ветке висел гудящий темный ком, и ещё один поодаль. Правда, висели оба высоко. Но если ос раззадорить, они нападут и пережалят здесь добрую половину защитников. А если… Но время думать вышло. Соседний с Льюисом солдат уже поджигал фитиль, торчащий из бочки как поросячий хвостик. Бечева вспыхнула, Льюис изо всех сил толкнул бочку и та покатилась вниз. Копыто коня первого кагетского всадника пробило деревянный бок, и бочка взорвалась. За первым взрывом последовали другие, Льюис и бывшие с ним солдаты только и успевали поджигать фитили и сталкивать бочки. Ослеплённые дымом, грохотом и искрами, уцелевшие метались посреди бушующего пламени и попадали прямо в замаскированные волчьи ямы. Стоны, крики, вой, грохот взрывов и выстрелов заполняли все вокруг. “Теперь”, - в очередной раз в своей жизни подумал Льюис, - “я видел Закат”. И кагеты дрогнули! Те, кто сумел выбраться, оплаченные огнем, бросили коней в галоп, уходя как можно дальше от бушевавшего пламени. Кто-то скакал один, кто-то подхватил на седло товарища, кто-то уводил в поводу чужого коня. Всего за несколько минут опушка опустела. В спины беглецам ударил последний мушкетерский залп. - Огонь отставить! Тушите, чада, пламя сие. Льюис, хорошо знавший, как быстро в степи распространяется огонь, сбежал со склона пригорка с какой-то тряпкой - пламя подбиралось к бочкам. Вода здесь была почти бесполезна, если, конечно, не отвести сюда русло Расанны. Несколько хлестких ударов - и куст потух. Появились солдаты с мешками земли - той, что вынули из волчьих ям. Огонь забросали, пламя потухло. - Ныне отдыхаем, но ожидаем! - возвестил Бонифаций. - Ибо сдается мне, явятся к нам ещё грешники и еретики. Солдат, с которым Льюис толкал бочку, протянул флягу. Льюис осторожно глотнул. Вода. - Спасибо, - поблагодарил он, возвращая флягу. Желая выразить благодарность, спросил: - Как тебя зовут? - Ханс-Юрген я, - солдат крякнул, вытер усы. Льюис сглотнул. Он знал это имя. - Из Придды? - А то как же. А ты, стало быть, Ричард Окделл? - Да. - Вот же как судьба свела, - покачал головой солдат. - Прадед мой в Двадцатилетнюю с твоим служил. Он стянул толстую кожаную перчатку и на среднем пальце сверкнуло кольцо - золотое, узорчатое, с алым камнем. Золото потемнело от времени, но не разглядеть рубин, обрамлённый двумя головками чертополоха, было невозможно. Тем более что Льюис его много раз видел. - Вот это вот кольцо ему подарил, - гордо сказал Ханс-Юрген, - за подвиги всяческие. В семье к старшему сыну передается, и, говорят, удачу в бою приносит. Льюис поглядел на свое старое кольцо и вздохнул. - А прадед твой тоже Ханс-Юрген был? А фамилия твоя - Кранц? - Точно! И деда, и отца также звали. Так с тех пор и повелось. А ты что, знаешь про эту историю? - Знаю, - сказал Льюис через силу. - Послушай, Ханс-Юрген, не поможешь с одним делом? Выслушав, что Льюис задумал, Ханс-Юрген крякнул: - Неплохо! Сам так, мальчишкой был, баловался. Давай, показывай, где, пока ещё враги не пришли. Епископ Варастийский оказался прав. Кагеты перестроились и вернулись - а может быть, это были другие. Одна пестрая толпа мало отличалась от другой. Правда, у них было знамя. Ханс-Юрген подал Льюису хорошо укупоренной горшок. Горшок злобно гудел. - Справишься? Тут хорошо бы подальше закинуть, своих не задеть. Льюис расстегнул перевязь и проверил длину ремня. - Справлюсь, - решил он. Но на этот раз кагетская конница вознамерилась взять обоз. Всадники пытались подойти с той и с этой стороны. Бочка за бочкой скатывались вниз, гремели мушкеты, но враг не отступал. - Ну, наше дело дрянь, - сказал Ханс-Юрген. Они только что столкнули последнюю бочку. На пригорке было ещё пять - уже четыре - а сколько осталось пороха у мушкетёров, Льюис не знал. Ханс-Юрген вынул ремень и скрутил в петлю. Подхватил второй горшок, гудевший не менее злобно. - Давай разом. Кожаная петля обхватила горшок. Грохнули мушкеты. Ещё раз. - Давай! Льюис раскрутил импровизированную пращу. Горшок полетел в гущу врагов и угодил в знаменосца. Голову его осыпали глиняные осколки, и наружу вырвался донельзя разгневанный рой ос. Знаменосец принялся размахивать знаменем, пытаясь отогнать их, но только больше разозлил. Видимо, одна из ос добралась до его лица, потому что он закричал, схватился за лицо и выронил знамя. Все это происходило в двух или трёх шагах от их пригорка. Казароны в панике метались вдоль опушки, отбиваясь от кого-то очень маленького, но злого. Кое-кто, не выдержав, обратился в бегство, кого-то понесла лошадь. А знамя, красивый стяг с орлом и золотым шариком на верхушке, осталось валяться на траве. К нему уже подбирался огонь. Льюис смотрел на знамя как зачарованный: есть вещи, которые ты никогда не сделаешь, будучи артиллеристом, вещи очень глупые, рискованные, но героические. Он почти решился, но тут прозвучал рев Бонифация: - На подходе! И точно, на подмогу кавалерии спешила пехота - вся в пыли, даже знамен не видно. Льюис обнажил шпагу. Их пригорок без бочек был уязвимым местом, если командир не дурак, он попытается прорваться здесь. - Ну, повоюем, - выдохнул Ханс-Юрген, доставая собственную шпагу. Кагеты приветствовали приближающихся пехотинцев одобрительными криками. Полки были уже совсем близко - и тут солнечный луч пробился сквозь клубы пыли и высветил знамя. И над ровным строем пехоты воссиял чёрно-белый Победитель Дракона. Кто-то из защитников обоза, не выдержав, заорал от радости. - Ну Слава Создателю, - устало произнес Льюис, вкладывая шпагу в ножны.