Глава двадцать пятая, в которой аплодируют

Епископ Бонифаций разливался соловьём - о бочках, мушкетёрах, ловушках и прочем. Было перед кем: во главе пехоты пожаловал сам Проэмперадор вместе с генералом разведки Шеманталем. Вслед за ним прискакал и генерал от кавалерии. – Рад тебя видеть. - Алва оторвался от подзорной трубы, в которую разглядывал вражеский лагерь. – Господин Первый, чтоб тебя, маршал… – проникновенно произнес кавалерист, отдавая честь. – Приказ выполнен. Не прошло и часа, как вся толпа удалилась с поля боя, теряя что можно и что нельзя. Савиньяк огляделся, кого-то высматривая, увидел Льюиса и весело хмыкнул: тот был снова весь в саже. Льюис отдал честь и неожиданно для себя улыбнулся. Как всегда, в бою то, что не было важным прямо сейчас, отошло на второй план, а теперь вернулось. Вообще-то он страшно переживал за Эмиля Савиньяка. Вообще переживал за Савиньяков; если день удастся пережить, надо будет написать Арно… Вот за Алву Льюис как-то не очень переживал. - …и даже малые твари сии выступили против богопротивных еретиков! - вещал Бонифаций. - Вон, до сей поры вьются. - Из них вышла бы неплохая разведка, - со смехом заметил Эмиль, отмахиваясь от осы. - Только мундиры придется перекрасить. Изрядно поредевший рой между тем собрался в темное облако, и, раздраженно гудя, удалился в рощу. - Осы, как и пчелы, до последнего верны собственным монархам и не изменяют присяге даже под страхом смерти, - прокомментировал это явление Алва. - Однако, господа, бой пока не окончен. Мы разогнали тушканов, но я почти уверен, что Адгемар того и хотел. - Хотел?! - Савиньяк явно ничего не понимал. - Лис очень прилично воевал и с Холтой, и с собственными мятежниками, он разбирается и в тактике, и в стратегии. - Монсеньор, - подал голос Льюис, - вы хотите сказать, что Адгемар отвлекал наше внимание? - Нет, юноша, - скучающе произнес Ворон, - не наше. - Росио, объясни толком. – Ты, Эмиль, отменный генерал, но интриган, извини, никакой. – Как и ты. – Савиньяк казался немного обиженным. – Не скажи. Мы с твоим братцем не терпим политику, но мы в ней разбираемся. Адгемар – Лис, он не может не попытаться утащить сразу и утку, и курицу. Уверяю вас, борцы за свободу Талигойи, как столичные, так и сидящие в Тронко, озаботились сообщить союзнику и единоверцу о нашей армии все, что знали сами. Показалось, или Алва в этот самый момент покосился на Льюиса?... Нет, едва ли. Показалось. - О своем численном перевесе казар осведомлен, в конечной победе не сомневается, так почему бы не сыграть двойную игру? Бедняге надоело быть первым среди многих, и он с нашей помощью избавился от лишних казаронов. Полдела сделано, остается выиграть сражение, только, – Первый маршал Талига поправил перевязь, – он его не выиграет. Конная артиллерия. Ну конечно. Только один из Алва мог додуматься до такого. Сама по себе идея возить пушки по полю боя не была новой: кое-где использовали пехотную артиллерию, где несколько легких орудий сопровождали полк. И если во времена Двадцатилетней такое делалось редко, то сейчас, в эпоху чугуна… Лагерь Адгемара напоминал разворошенный муравейник - и казар пока не сумел призвать войска к порядку. Ворон вовсю пользовался отсрочкой: вместе с конными мушкетерами скакал по полю то в одну сторону, то в другую, назначал новые мишени, иной раз и сам наводил орудия, и даже стрелял, надо признать - неплохо. Солдаты его просто боготворили. Льюис, носившийся вместе с Алвой, с мрачной иронией думал о том, что полководцы старой Талигойи, так презираемый Алвой, именно так и поступали: шли в первых рядах войска, воодушевляя и вдохновляя воинов. Впрочем, и войска у них были примерно такие - до десяти тысяч, в самый раз успеешь всех объехать. - Юноша! У вас нет желания устроить небольшой фейерверк? - Как прикажет монсеньор, - не веря своим ушам, ответил Льюис. - Монсеньор приказывает слезть с Соны и стрелять. Мне надоела эта штуковина. Маршал кивком указал на возвышающийся над лагерем шест, увенчанный здоровенным вызолоченным шаром. Ворох струящихся оранжевых лент придавал ему сходство не то со львиной головой, не то с морским лилионом. Льюиса не нужно было просить дважды. Они спешились. Окделл шагнул к зарядному ящику, но Алва ничего не сказал, только встал сзади. Это не должно было раздражать - когда он показательно учился у артиллеристов Вейзеля, они обступали его со всех сторон, вон и сейчас Эндрю Таурхолл косился - но раздражало. - Не спеши, - велел Алва. - Бери пыж… Тут Льюис не выдержал, развернулся к Алве. - Монсеньор, - проговорил он, глядя Проэмперадору прямо в глаза, - я немного изучал артиллерийское дело. Вы позволите мне выстрелить самому? Над их головами просвистело ядро, но ни Алва, ни Льюис даже не поморщились. - Стреляйте, - хмыкнул Ворон. По мнению Льюиса, сбивать знамя было глупым ребячеством. Идея была понятна - поколебать боевой дух противника и еще несколько красивых фраз в том высокопарном духе, который так любят мэтры истории. Но порох и ядра всегда заканчиваются слишком быстро, так к чему тратить их попусту? Льюис разорвал картуз с ядром. Манрик постарался на славу: порох хороший. При таком количестве пороха будет перелёт, двух третей хватит. На удивленное хмыканье за плечом он обратил внимания ровно столько же, сколько на пролетавшие ядра. Прикинул расстояние до цели: да, пушка не самая лучшая, надо брать чуть-чуть левее… Да. Сунул пальник в запальное отверстие и тотчас отскочил, чуть не врезавшись в Ворона. Ворон бросил на оруженосца не читаемый взгляд и указал на лагерь. - Смотри! Да не на меня, а вперед! Знак, знаменующий присутствие казара, покачнулся, зашатался, но не упал. А вот соседствующий с ним склад артиллерийских снарядов (Льюис подметил траекторию метаний крохотных, едва заметных людей и соотнес с работой пушек) взорвался с оглушительным грохотом. Вспыхнул огонь, который, впрочем, быстро затушили; но язык пламени успел коснуться одной из обрамляющих лент - и через мгновение наверху полыхал костер. Шелковые ленты сгорели мгновенно, оставив на верхушке шеста лишь почерневший, оплавленный шар, имевший теперь весьма жалкий вид. - Простите, монсеньор, - виновато сказал Льюис, - кажется, я промахнулся. Но, кажется, полностью скрыть торжество в голосе ему не удалось. - Браво, Дикон! Отличный выстрел, - Алва засмеялся и неожиданно взъерошил оруженосцу волосы. Льюис дернулся, как от пощечины. Ничего не заметивший Ворон взлетел в седло, обернулся - и веселье как дождем смыло. - Не выдержали… Ну и славно. Отходим! Отступили все, кроме нескольких расчетов и самого Ворона. Тот взмахнул шпагой - грянул залп. Почти одновременно, вот это выучка! - За мной! - бросил Алва, и Льюис немедленно послал Сону в галоп. Та и сама была рада убраться. Черно-белый строй пехоты расступился, пропуская всадников и артиллерию, и снова сомкнулся. Алва спешился и пошел командовать теперь уже пехотой. “Можно подумать, у него не хватает генералов”, - ворчал про себя Льюис, - “дал бы фору и покойному Феншо!” Тут он увидел, как шедший впереди Ворон что-то громко и спокойно произнес, что-то вроде “Конница - это ерунда, если достаточно картечи” и среди солдат произошла перемена. Одни переставали хмуриться, другие сутулиться, третьи расправляли плечи… Талигойцев по-прежнему было около шести тысяч, число кагетов уменьшилось в несколько раз - из безнадежного положение стало просто отчаянным. Это понимал не только Проэмперадор, это понимали и солдаты. Но с самого начала кампании не было ни одного дезертира, если, конечно, не считать таковым Феншо. Во времена Льюиса солдаты верили в короля и Создателя. Теперь они верили в Алву, и Алва вовсю этим пользовался. Дело было вовсе не в том, что Ворон был хорошим полководцем, дело в том, что он умел это показать. Ему хотелось верить, за ним хотелось идти. Ричарду вот тоже хотелось. Льюис готов был биться об заклад - хотелось. Несмотря на все слова о Великой Талигойе. Конница, на этот раз и бирисская, и кагетская, обрушилась на строй пикинеров, как волна на скалу - и с тем же успехом. Следующую волну встретил залп картечи. Льюис тихо вздохнул. Сердцем он рвался туда, к артиллеристам, там было его место. - Юноша, - Алва обернулся к оруженосцу, - берите Сону и скачите к Савиньяку. Передайте - пора. - Слушаю монсеньора! - отчеканил Льюис. Один или два бириссца попытались было догнать его, но куда их коням было тягаться с Соной! Эмиль, нетерпеливый, как всякий Савиньяк, двинулся навстречу Льюису еще до того, как тот приблизился и, почти не задыхаясь, доложил: - Мой генерал! Монсеньор передает: пора. Савиньяк махнул рукой и кавалерия взяла с места в карьер. Вся, разом. - Держись за мной, - велел генерал и вдруг подмигнул. - Учти, это не дуэль, а свалка. Ударил - и вперед, дожидаться ответа незачем. Понял? - Да, мой генерал. Они врубились во вражеский строй с размаху и началось то, за что Льюис терпеть не мог конную рубку: коли-руби-не думай. Далеко не всегда выходило сохранить трезвую голову. Бывало, что в приступе слепой ярости он просто не видел лиц и останавливался, только когда больше не мог стоять на ногах. Он рубанул какого-то бириссца, увернулся от удара кагетской сабли, ткнул в чей-то вражеский бок кинжалом. Сона, умница, лягнула кого-то передними копытами. Савиньяк куда-то делся; и то легко сказать - держись рядом, в таком-то месиве. На Льюиса надвигались разом двое бириссцев. Один что-то прокричал другому, второй кивнул и они разделились, один справа, второй слева. Скверно: у одного из них был аркан, петля, которую ловкие кочевники накидывали на шею скоту. Понятливая Сона цапнула вражеского коня за холку, поддала задом, пытаясь выбраться из окружения. - Робер, - вдруг сказал один из бириссцев. Льюис подумал, что ослышался. “Барс” повторил: - Робер. Друг. Значит, они от Эпинэ. Предателя Эпинэ. Льюис коротко выдохнул через нос и время вдруг замедлилось. Он зажал кинжал в зубах и разрядил пистолет в того, который был слева, не глядя отмахнул шпагой направо. Добил левого кинжалом, развернулся ко второму, хлестнул наотмашь - бириссец свалился с седла. А потом остался только запах крови и пороха, крики и боевые кличи, и стоны умирающих, и ржание коней. Он колол, рубил, снова и снова колол и рубил, прокладывая дорогу вперед, к тому, кто стоял за спинами врагов, к их предводителю, он шел по его запаху, по кровавому следу, шел, чтобы вцепиться ему в горло, чтобы… - Дикон! Дикон, отходим! - А? - Льюис поднял голову. - Генерал Арно? - Отходим! - рявкнул совсем даже не Арно, а Эмиль, державший Сону за уздечку. - Да, мой генерал, - Льюис сунул кинжал за пояс, вбросил шпагу в ножны, потянул повод Соны, послал её рысью. Все это он проделал механически, двигаясь, как шестеренки в часах. Сердце бешено колотилось. Времена перепутались в голове, и на несколько минут он как будто снова был тогда. И только тут заметил, что рукава все насквозь мокрые. Дождь, что ли, прошел? Сона скакала быстро, и на этот раз Льюис держался рядом с генералом. - Тебе кричат, кричат - а ты не слышишь, как глухой, рвешься и рвешься. Я же сказал: держись рядом! - Эмиль кипел от возмущения. Переживал?.. - Прошу прощения, мой генерал, больше не повторится. - Просто не надо лезть в кавалерийскую схватку. Льюис расстегнул на скаку манжет мундира. Рукава рубашки тоже были мокрые. От крови. Чужой. - А, юноша, - поприветствовал Алва Льюиса, когда Эмиль доложил об успешном выполнении приказа. - Вижу, ваш серьезный первый бой прошел успешно? - Еще бы не успешно, - в сердцах проговорил Савиньяк, - так и рвался к кагетскому лагерю, еле остановили. - Монсеньор, - Льюис набрал в легкие побольше воздуха, - там… Робер Эпинэ. Он мотнул головой в сторону вражеского лагеря. Алва и Савиньяк переглянулись. - Ты уверен? - напряженно спросил Эмиль. - Да. Я… видел его еще в Барсовых Вратах. Мы успели поговорить немного. Он меня узнал, спас мне жизнь. Поэтому я не стал его преследовать. Простите, монсеньор, я должен был сказать раньше. И сейчас два бириссца пытались что-то от него передать. - Вот как? И что же они сказали? - лениво поинтересовался Алва. - Надеюсь, поделились каким-нибудь невероятно секретным планом Адгемара? Савиньяк фыркнул. - Не знаю, монсеньор, я не дослушал. Я их убил. - Вот и славно, - Алва развернулся к полю боя. - Итак, Лис наконец решился выпустить пехоту. Занимайте позиции, господа. Вражеская конница, вернее, то, что от неё оставили кавалеристы и обстрел, отступила к лагерю. Оказывается, Савиньяк успел дважды напасть на бириссцев и дважды отступить. Первого отступления Льюис попросту не заметил. Подобное с ним бывало, редко, но случалось потерять голову. Допускать это снова было нельзя. Алва, разумеется, занял место в строю пехоты, Льюис последовал за ним. Здесь тоже все было очень просто: держи строй, держи пику, шагай в ногу. …и буквально несколько кагетских атак спустя обнаружил, что монсеньора рядом нет. В плечо соседа справа попала пуля, и он зашатался. Льюис подсунул голову под руку и потащил солдата в тыл, подальше, пока не затоптали. Сдал с рук на руки обозникам, огляделся - и увидел, как в облаке пыли стремительно удаляются конные мушкетёры. Кто их вел, можно было даже не спрашивать. Задумал Алва зайти к вражеской пехоте в тыл или предпринять какой-нибудь невероятный кавалерийский наскок на лагерь, Льюису было неинтересно. Скакать следом смысла не было. Если монсеньор не пожелал брать с собой оруженосца, так тому и быть. Оный оруженосец и сам найдет, чем заняться. Льюис оглянулся ещё раз и заметил конную повозку с пушкой. Верховых артиллеристов, окружавших повозку, явно не хватало, расчёт выходил неполным. Генерал Окделл улыбнулся. Сона косилась на хозяина с сомнением: ты уверен? Мы же так славно скакали по полю боя, что это за краткие перебежки? Хоть от пушек не шарахалась, и на том спасибо. Силы были теперь равны или почти равны. Артиллерия Адгемара осталась в лагере (не к ней ли поскакал Алва?), и пехота была явно не последним резервом… Отбросив пустые размышления, Льюис занялся делом. Наводить пушки, увы, ему больше не доверили. “Могли бы и разрешить разок”, - ворчал он мысленно, заталкивая очередную порцию картечи в жерло пушки, - “большой точности при стрельбе картечью не требуется. Да еще на таком расстоянии”. Нет, он понимал, что для всех здесь всё ещё не артиллерист, но хотел бы этого всей душой. Зато можно было полюбоваться, как работает артиллерия: быстро, точно, без промедлений и в полном согласии с пехотой. Одному из бирисских полководцев удалось вбить клин в талигойское каре - и рядом немедленно оказались два расчета. Да, кагетов было почти не видно, преобладали “барсы”. Видимо, пехотный командир, кагет или гайифец, был у них только один: оставшиеся три каре продолжали перемалывать бириссцев медленно, но неуклонно. Остатки колонн сбились в кучу - могли бы еще перестроиться, могли бы отступить и вернуться с кавалерией - но со стороны лагеря послышались крики. Льюис вытер пот со лба и прищурился: кажется… точно. - Проэмперадор взял лагерь, - проговорил он ничего не выражающим голосом. Видимо, это поняли и бириссцы. Составившись в некое подобие строя, они развернулись и побежали - и от талигойцев, и от лагеря. Кто-то дал вслед залп картечи - Феар, должно быть, не удержался. Несколько мгновений на поле боя царила тишина, какая всегда бывает после того, как взовьются высокой нотой последние флейты или скрипки. - Ура-а-а! - первым закричал Этьен Рюже и вскинул вверх банник. - Победа-а-а-а! - Ура-а-а-а! - загрохотали, заорали, зашумели, засвистели вокруг. - Талиг! За Олларов! Проэмперадор! Вараста! Ура монсеньору! Ура-а-а-а-а! “Едва ли на свете бывают аплодисменты лучше таких”, - радостно подумал Льюис.