Глава двадцать шестая, в которой почти впадают в язычество

Это было как сон, но сном не было. Сначала ему показалось, что он слышит музыку, потом - песню, и вроде бы даже мотив был знаком, и мнилось, что слова вот-вот вспомнятся. Но это была не песня и не музыка. Камни. Камешки. Валуны. Они катились вниз и вниз, один за другим и все вместе, сталкиваясь друг с другом, раскалываясь, но продолжая падать, нестись, почти лететь. Камни сдвинула с места вода. Бурлящая, мутная и темная от песка, от с корнем содранных трав, клочьев мха, она ревела, клокотала и тащила камни за собой, пробуждая от векового сна, и камни рокотали, гневно и почти радостно, и сила их, слепая, яростная, не добрая и не злая, направлена была вместе с силой воды, дальше и дальше вниз, сметая на своём пути всё, что могло бы помешать, будь то другие камни или нечто живое, увлекая за собой всё, что не было способно устоять перед ней. И он был - и был одним из них, камнем, огромным валуном, чьей-то волей сдвинутым с места, и он знал - их сила есть его сила, и она расточится только, когда встретит превосходящую силу, или когда отыщет свою цель - тела, полные крови, такие крохотные, такие незначительные рядом с ней. И лишь окропив камни кровью, лишь смешав с ней воду, сила утихнет, но пока… Нет, всё-таки это была песня, страшная и древняя, как сами горы, как вода, и эта песня пела в его жилах, пела гневом, таким знакомым, таким неутомимым, жаждущим крови врагов, рвущим доспехи в клочья… Льюис проснулся. Сердце колотилось в груди. Он был в палатке, и была ночь, очередная варастийская ночь. Кажется, близилось утро - из-под полога виднелся сероватый свет. Было очень тихо. Он сунул руку в рукав сложенного рядом с койкой колета и отыскал наощупь бумагу, положил так, чтобы буквы можно было различить. “7 Осенних Ветров. Эр Льюис, я все понял про эра Робера. Но даже если он и правда сражается против Талига, он же за Талигойю! Я знаю, вам нет дела до Талигойи, но он спас мне жизнь. И он был другом отца. Ну, скорее всего был, они же сражались вместе. Стрелять мне понравилось. Но я не понял, как вы так наводите и зачем порвали картуз, там же точно отмерен порох для выстрела! Теньент Дегар говорил, что я стреляю очень хорошо. Я сказал, что это у меня в крови, мой прадед стрелял так же и, наверное, от него талант. Я это пишу не чтобы сказать, что я вас хвалил, просто так же нечестно - это же были ваши выстрелы. Хотя мне не нравится, что вы все время (зачеркнуто) Эр Рокэ сегодня взорвал Барсовы Очи. Ну, не он взрывал, генерал Вейзель. Я потом спросил у артиллеристов, как это сделали, они рассказали и даже нарисовали мне карту. Карту прикладываю. Я подумал, что раз вы так любите артиллерию, вам, наверно, будет интересно. Был страшный сель. Но как будто даже красивый. Это было как песня. 8 Осенних Ветров. Я вчера написал какую-то чушь. Всем все равно, что столько людей погибло. Даже эру Рокэ. Только генерал Вейзель переживает. Все остальные говорят, что так было надо. И озеро было такое красивое, его жалко. И людей, и лошадей. Я видел мертвого жеребёнка, и там рука была… Я трус, наверно, потому что не стал смотреть. Эр Льюис, неужели так правда было надо и иначе нельзя?!” Льюис медленно положил бумагу. Алва безумец или гений, а может, и то, и другое. Только безумец будет воевать, имея такое соотношение сил, только гений найдет способ побеждать. На войне редко удаётся обойтись без чудовищной жестокости. Тем более когда твой враг жесток по определению, как бириссцы. Они ведь тоже не щадили людей. Только вот как объяснить это Ричарду? Прав ли Алва? У Льюиса никогда не было ответа на этот вопрос. Он встал, нашел перо и чернила. “9 Осенних Ветров. Ричард, Рокэ Алва - Проэмперадор и Первый Маршал Талига. В первую очередь он должен заботиться о жителях Талига, во вторую - о солдатах Талига, в третью - о жителях союзных стран, и только в четвертую думать о жителях стран вражеских. То есть: варастийцы, солдаты, бакраны и только потом - бириссцы и кагеты. Мирное население надо щадить, с мирными жителями никто не воюет - так должно быть. Но это не так. Вспомни о сожженных бириссцами деревнях, хуторах, пожженных посевах. Наш враг отнюдь не руководствуется правилами благородной войны, но правом сильного. Благородство такие люди принимают за слабость. Бириссцы и кагеты говорят на языке силы, поэтому воевать с ними нужно жёстко, если не жестоко. Если тебя это пугает и отвращает - военным тебе не быть”. Ричард должен понять. Он же Окделл. На ночлег они снова остановились в главном бакранском селе, и это было очень кстати. Льюису потребовалось время, чтобы сделать всё задуманное, но в конце концов он нашел нужную хижину-хаблу и постучался в дверь. Хижина эта стояла вдалеке от всех прочих. Не слишком близко, но и не слишком далеко. Ведьмы полезны, их боятся и уважают, но любить - не любят. Старая Гарра открыла дверь и внимательно поглядела на Льюиса. - Здравствуй, - произнес тот по-бакрански. - Здравствуй, человек с равнин, - согласилась старуха. - Что тебе нужно? - Я принес хорошую козлятину, - сказал Льюис. - Два одеяла. И курицу, которая хорошо несется. Я прошу тебя погадать мне. Старуха склонила голову набок, окинула цепким взглядом. - На равнине перевелись гадатели? - Я не с равнины. Я тоже с гор, только северных. - Ты многое принес. За гадание я беру меньше. - Я чужак. С чужаков всегда берут больше. Словно трещина в скале появилась: Старая Гарра улыбнулась. - Проходи, северянин. Льюис переступил порог со смешанными чувствами. Ради этого момента он учил бакранское наречие. С другой стороны, то, чем он собирался заняться, олларианская церковь не осуждала, но и прямо не одобряла. Хабла старухи оказалась неожиданно чистой. Пахло здесь не козами, как в других домах, а травами. Две комнатки, вход во вторую завешен козьими шкурами. По стенам развешены тоже шкуры, чем-то выбеленные, пучки трав, коренья, посуда. - Бросай все здесь, - велела старуха. - И курицу? - Курицу - туда. Еще несколько шкур закрывали проход на задний двор. Со двора открывалась ровно половина замечательного вида на Сагранны. Вторую половину вида перегораживал почти отвесный склон, который заодно защищал от ветра. Здесь на натянутых веревках сушилась одежда, и здесь же находилась сложенная из камней загородка, в которой дремала старая грязно-серая коза. Коза приоткрыла один глаз и посмотрела на Льюиса скептически. Льюис подсадил курицу в загородку. Коза явственно клацнула зубами. Курица встряхнула перьями, кудахтнула, захлопала крыльями и перелетела на козьи рога. Коза озадаченно покрутила головой. Курица уселась с видом весьма королевским, всячески демонстрируя, что заняла место и не собирается его освобождать. - Зачем ты выпустил её? - Старая Гарра покачала головой. - Не поймаешь теперь. Как резать будешь? - Зачем её резать? Пусть живет, несет тебе яйца… - А гадать на чём? - сварливо осведомилась старуха. - Птицу резать не дам, - резко возразил Льюис. - Гадай не на потрохах. Если бы было нужно, он бы сам свернул курице голову или зарезал, ощипал перья, разделал, выпотрошил и приготовил. Ради того, чтобы хоть как-то попытаться прояснить их с Ричардом судьбу, он был готов выучить странный, даже на языке отдающий мокрой шерстью язык. Но совершенно не был готов проливать чужую кровь. Даже куриную. - Ладно, - буркнула Гарра. - Ступай тогда помоги, вашбсних. Этого слова Льюис не знал. Следуя указаниям старухи, он снял со стены начищенный до блеска котел. Старуха, что-то бормоча, вылила туда содержимое пары глиняных плошек. Досыпала каких-то трав. Подлила воды. Всё это время Льюис стоял с котлом в руках и чувствовал себя дурак дураком. Наконец Старая Гарра осторожно извлекла из-под стопки шкур нечто, завернутое в кусок промасленной кожи. Бережно развернула. В руках у неё покоилась козлиная голова с короткими рогами. В полутьме хижины Льюису показалось, что голова ему подмигнула. Он подавил нелепое детское желание надеть котел старухе на голову и удрать. Старуха с чувством глубокого удовлетворения плюхнула голову в котел. Один из рогов задел стенку котла и тот загудел - глухо и мрачно. Старая Гарра раздула угли в очаге и кивнула на крюк над огнем. Льюис повесил на него котел. У него крепло ощущение, что его надувают. С выражением глубокого удовлетворения на лице старуха накрыла котел крышкой. Льюис хотел было спросить: “Это всё?”, но старуха приложила палец к губам и кивком указала на разложенные на полу шкуры: садись, мол. Они сидели молча, прошло менее минуты, когда от котла потянуло запахом. Странным, тяжелым, не травяным и не мясным. От него щипало в глазах и першило в горле. Старая Гарра втянула запах носом и довольно кивнула. Еще через минуту Льюис понял, что начинает засыпать, но тут старуха протянула руку, вырвала с его макушки волос и швырнула в огонь. От неожиданности Окделл вскрикнул. Резко запахло паленым волосом. Гарра вскочила на ноги, сорвала с котла крышку и с усилием перевернула его. Жуткое варево комом шлепнулось на угли. Огонь потух. Комнату заполнили клубы пара и дыма. Льюис закашлялся. Старуха стояла у очага и щурилась. - Вижу два щита: целый щит, треснувший щит. Трещина далеко идет, целый щит треснутый собой прикроет. Третий щит вижу, большой вижу. Расколот. Ударишь - разломан будет, не соберешь больше. Воин без щита - что человек без ноги. Но две руки надо, две ноги надо, голова - одна… Голова… Старая Гарра вдохнула дым. - Сердце… Сердце далеко. Очень далеко. Кровь из сердца. Умирает, но второе есть. Было два - стал один. Два не нужны, один остался. Половина половину к себе тянет. Издалека идёт, вслепую идёт, всё запуталось-перепуталось, добро злом обернулось… - старуха бормотала все быстрее и быстрее, так что Льюис с трудом различал слова. В голове шумело, голос Старой Гарры грохотал колоколом, глаза ведьмы горели, волосы развевались: - Где три, там и четыре, а где четыре, там и пять! Дом, старый дом, никем не чиненный дом, собака дыру прорыла, собака в дом вошла! Вошла да кошкой прикинулась! Пастух шел, ночью шел, заплутал, лай собачий услышал, в дом чужой вошел! Козел, козел рогатый, рогатый да безбородый, в дыру пролез, к очагу полез! Льюис старался вдыхать неглубоко, но чувствовал, что еще немного и он просто не сможет дышать. - Собака, коли ты кошка, так крыс лови! - взвизгнула старуха. - Козел, коли ты у огня, огонь стереги! Пастух, коли ты в доме, дом береги! Платье… платье, лоскутами чиненное… Старая Гарра зашлась кашлем, тяжелым, вот-вот горлом должна была хлынуть кровь. Льюис поднялся - с трудом, руки и ноги не слушались, голова кружилась. Подхватил старуху, начинавшую падать, с третьей попытки откинул полог, ведущий на задний дворик. Жадно глотая сладкий, чистый, прозрачный горный воздух, вытащил Старую Гарру наружу. Та продолжала кашлять. Льюис кое-как усадил её спиной к загородке, подальше от зловонной хижины. Нужна была вода, и скорее. Поминая добрым словом Моргана, снял с пояса подарок старого берейтора, дал старухе выпить. Гарра жадно, в один глоток ополовинила флягу и шумно выдохнула. - Надо было птицу резать, - пробормотала она. - Ладно уж. Слушай. В бой пойдешь - оружие с умом выбирай, не то и оно сломается, и тебя загубит. По любви своей тоскуешь, потерять боишься? Правильно боишься, как вернешься к ней, так не отпускай, не то беда будет, только не двум сразу - одному. Но вернуться торопись, и помни: сердцем смотреть надо. А не то обернется твой шаши смертью. Старуха вздохнула и хлебнула еще воды. - Слушай дальше. Дома у тебя неладно. Чужие там сидят. Не следишь за хаблой - там и заводится всякая делдлет. Возвращайся поскорее домой, да всех там приструни, покуда дом ещё цел. Если не выгонишь - пусть хоть пользу несут. Дыры в заборе пускай все починят, крышу залатают… одежду худую зашьют. Льюис едва слышно вздохнул. Надежда на что-то толковое растаяла, как снег весной, ещё когда старуха рассказывала про видения в дыму. Сердца, собаки и козлы - о чем ещё может рассказать гадалка дикого малочисленного народа? Один был шанс во всем этом разобраться, да и тот - призрачный. И ничего не получилось, он услышал обычные мудреные глупости. - Спасибо тебе, Старая Гарра, - сказал он и поклонился. - Пойду обдумаю всё. - Обожди, - старуха, кряхтя, поднялась. Теперь она уже не выглядела ни грозной, ни мудрой. Просто старая женщина, уверенная в том, что всё на свете знает. - Проводи-ка из хаблы. И шкуры откинь - дух выветрить надо. Льюис покорно протянул руку и старуха оперлась на неё, что-то бубня себе под нос. Хаблу они преодолели почти бегом, затаив дыхание. Льюис откинул полог и пропустил даму вперед. - Спасибо, - промолвила Старая Гарра, убирая руку с ладони Льюиса. Мельком посмотрела на ладонь, схватила, вцепилась, словно когтями, вгляделась - во что?! Ночь уже почти настала! - и с силой, неожиданной для человека, который только что так тяжело кашлял и еле ступал, оттолкнула. - Вабсушабни! - Прошипела старуха. - Уходи, вабсушабни! Прочь иди, прочь! Льюис отступил назад, ничего не понимая, взглянул на ладонь. Снова на старуху. Та выглядела как кошка перед прыжком: волосы дыбом и глаза горят. - Прости, Старая Гарра, если чем-то обидел, - проговорил он оторопело, снова поклонился и зашагал прочь. Спину ему жёг взгляд Старой Гарры. - Господин полковник, разрешите спросить? - Валяй, Дикон, что там у тебя? - Я слышал несколько бакранских слов, которые не понял. Вы же бакранский знаете, господин Коннер. - Знать знаю, только не всё. - Вот “вашбсних” - это что? - Это ничего такого. Козленок, который уже от мамки отстал, да не вырос покудова. - А делдлет? - Это вроде как пыль, грязь, ерунда всяческая. Если товар плохой, порченый - тут говорят “делдлет”. - А шаши? - Эге! Это у тебя просил кто? А ты, гляжу, не хуже своего монсеньора, ишь! Шаши - это поцелуй. - Ты, Клаус, не заливай. Когда поцелуй, а когда и все прочее. - Правда твоя, Жан. - И еще… “Вабсушабни” - это что значит? - Гм… Да и не помню такого. Ну-ка, ну-ка… - Я знаю, что “вабсу” - это два… - Погоди, погоди… Шабна - дух чей ни то, шабнуши - дорогая душа… Шабни - это “душа”. - Получается, что-то вроде “две души”? - Верно говоришь. А еще вернее будет - “двоедушец”.