Глава двадцать седьмая, в которой спорят о религии

“...вообще-то я думаю, что эр Рокэ целился в Адгемара. И это было справедливо - Адгемар не был человеком чести. Он свалил всю вину за войну на эра Робера, а потом еще и толкнул, тот чуть лицо себе не разбил о камни. Но я ждал какой-нибудь подлости и был наготове…” “...Талигойской Розы, который вручали за сбитое знамя в Двадцатилетнюю войну. Я хотел отказаться, потому что по-настоящему это вам его должны были вручить, но эр Рокэ и слышать не пожелал…” “...не знаю, зачем мне три коня. Бьянко очень красивый, и эр Рокэ посоветовал подарить его Айрис. Но, боюсь, матушка…” “...это было очень красиво - и мечи, и солнца, и сердце. Мэтр Шабли рассказывал, что так преломляется свет, проходя через облака особенной плотности. Жаль, что вы не видели, эр Льюис!” “...Наль сказал, что эр Август взял на себя вину за присягу Алве. Эр Август спросил, правда ли, что я просил благословения у Дорака. Я сказал, что это правда и что я сглупил. Кажется, эр Август мне не очень-то поверил. Долго говорил о том, что Талигойя проиграла, и как хорошо быть на стороне победителей, и жить в роскоши и богатстве, и как это приятно, но лучше уж быть честным бедняком, чем богатым подлецом. Мне кажется, он думает, что я соблазнился роскошью в доме монсеньора, а это неправда!” Обрывки бумаги вспыхивали один за другим, выхватывая то слово, то строку. Льюис долго спорил с Ричардом, но конец колебаниям положило письмо, пришедшее из Надора. Мирабелла Окделл извещала своего сына, что он может явиться в Надорский замок, когда и если того пожелает, а она никоим образом не вправе ему что-то запрещать, и вовсе нет необходимости спрашивать её разрешения, так как его текущее положение даёт ему право распоряжаться значительной частью жизней и земель… И так далее. Тон письма был столь холодным, что Ричард согласился уничтожить всю переписку. Льюис опасался чрезмерно любопытных слуг-кэналлийцев, и поэтому предпочел уничтожить всё до строчки. Объясняться с Алвой или оставлять объяснения Ричарду ему не хотелось. В Надоре же следовало опасаться людей Штанцлера. Им уж точно было не нужно знать, что молодой Окделл начинает сомневаться в правоте Людей Чести. Да. Они ехали в Надор. Оруженосцам свита не полагается, но Алва выделил в сопровождение два десятка солдат. Льюис не возражал. Он не возражал даже, когда они задержались, чтобы встретить Зимний Излом не в дороге, и не только потому, что кое-что помнил о ночах Излома. Льюис ловил себя на желании отправиться к Арно в Торку или к Берто в Хексберг - да хоть бы и с Алвой в Кэналлоа! - но не в Надор, не домой. Слишком много памяти. Но Ричарду нужно было повидаться с семьёй. А Льюису - посмотреть на вдову Эгмонта Окделла, на Эйвона Ларака, на замок, на надорцев. И потом, он всё же скучал. Сержанта Гокса он попросил отправиться в Торку - Ричард настаивал, что солдаты в черно-белых мундирах не должны появляться в Надоре. Льюис отвечал, что это чушь кошачья и солдаты такие же королевские подданные, как надорцы. В конце концов доведенный до отчаяния Ричард исписал мелким почерком несколько листов бумаги, где подробно описал, как он в детстве боялся солдат, и как их пугались Айрис, Эдит и Дейдре. И приписал в конце: “Я сам носил черно-белый мундир с гордостью, но матушку бы он только расстроил”. Мирабелла Окделл и без того была изрядно расстроена - поэтому сержант Гокс ехал в Торку и вез несколько наспех написанных писем, Катершванцам и Арно. С письмами вышло любопытно: Льюис начал писать поздно вечером, перо пошло вкривь и вкось, а потом вообще сломалось. Решив закончить утром, он лег спать и был немало удивлён, проснувшись и обнаружив, что Ричард за ночь успел дважды описать Варастийскую кампанию - коротко, но толково. Как бы там ни было, по дороге к Надорскому замку Льюис ехал один. Утро выдалось почти солнечным. Он несколько раз останавливал Сону, раз за разом узнавая знакомый поворот, узкую тропку, скалу или изрядно подросшие деревья, и сердце бешено стучало в груди. Конечно, ехать в Надор нужно было на Репейнике-Баловнике, но старика Моргана Льюис не застал, когда начал собираться. Соседи сказали, он уехал на дальний выгон, а куда точно - сказать не смогли. Соне надорские морозы были нипочём. Бьянко, белый линарец, подаренный Алвой Ричарду, тоже остался в Олларии. Не без труда Льюису удалось убедить правнука, что конь попросту замёрзнет на севере. Ричард, похоже, надулся, зато сдался. Кони всегда представлялись Льюису созданиями хрупкими и капризными; в точности как пушки. Он пустил Сону в лёгкий галоп. Дорога так и строилась под ноги… скверная дорога, надо заметить. Кое-где недоставало камней, а теми, что были, никто не занимался давно. Льюис ощущал лёгкий, почти священный трепет каждый раз, когда узнавал то или иное место. Вот холм, где летом паслись овцы. Вот три старые сосны, сросшиеся стволами, видевшие ещё его деда; а вот… Лёгким движением коленей Льюис остановил мориску и спешился, спрыгнул прямо в грязь. Сухие стебли чертополоха, ветки отцветшего вереска и почерневшая крапива хрустели под сапогами. Этот гранитный валун необычного, почти черного цвета возвышался в стороне от дороги испокон веков. Льюис слышал, будто бы на этом месте давным-давно стоял алтарь Скал, который так и не смогли выворотить из земли, только сбили старые надписи и рисунки. Их место заняли таинственные узоры лишайников. В детстве здесь было очень хорошо прятаться - не потому что не могли найти, а потому, что валун всегда казался ему добрым местом. Герцог Окделл опустился на колени и прислонился лбом к холодному камню. Пальцы привычно легли на знакомый скол и отыскали изрядно заросшие, но всё-таки сохранившиеся буквы: “Л.О.” Он вернулся домой. Дорога вильнула, и Льюис машинально осадил Сону. Машинально, потому что от вида, который открылся перед ним, думать ни о чем было совершенно невозможно. Надорский замок возвышался на скале, всё такой же тяжёлый и основательный, всё такой же крепкий, прочный и надёжный. Штурмом его не брали ни разу. Высокие башни и башенки, и широкие стены, и тёмно-серый камень кладки, и подъемный мост, и знамя… Он остался таким же, как и прежде, как сто с лишним лет тому назад, как в детстве, как в старые недобрые времена. Льюис Окделл возвращался домой. Впрочем, подъехав ближе, Льюис понял, что кое-какие изменения произошли. Кое-где было видно худую крышу; а кое-где сквозь каменную кладку пробивались довольно уверенные в себе молодые деревца. Плющ, грязь, забитые досками окна… Чем ближе Льюис подъезжал, тем сильнее хмурился. Словно в недоброй сказке - оставил свой дом на сто лет и вернулся к брошенному, покинутому жилью. Вблизи зрелище было совсем уж тяжкое. Льюис спешился, не рискнув ехать верхом по мосту: у того был такой вид, будто он вот-вот развалится от одного только взгляда. А когда-то из замка мог выехать целый кавалерийский полк… Доски и правда зловеще скрипели. Может, конечно, попросту от мороза. Здоровенный детина в кожаном фартуке заступил ему дорогу. - Кто таков?... - начал было он. Льюис поглядел на детину свысока, даром что тот был на две головы выше. - А! - заорал детина. - Эй, вы там! Герцог Окделл домой вернулся! Простите дурака, не признал сразу, уж больно лошадка, тово, не нашенская. - Ре... Баловник остался в Олларии, - пояснил Льюис. - Его тренируют. - Ну знамо дело, - вздохнул детина, - где ж у нас объездчика-то найдешь. Один Морган был, да и тот… э, да что это я! Идёмте, идёмте скорее! Все уж, почитай, собрались. Во двор и в самом деле высыпали, видно, все слуги и домочадцы. Льюис знал их по рассказам Ричарда. Знал он и о том, что большинство из них происходили из семейств, поколениями служивших Окделлам - и теперь жадно вглядывался в лица, вопреки всему пытаясь отыскать знакомые черты. Вотще. Вдовствующая герцогиня Мирабелла Окделл вышла, как и подобает, последней. Не узнать немолодую худую женщину со строгим лицом было бы невозможно: от неё так и веяло, гм, властностью. И, конечно, на ней был серый эсператистский траур. Сопровождали герцогиню почти взрослая девушка, увы, не красавица, зато с живыми умными глазами, и две совсем маленькие девочки, явно стеснявшиеся Льюиса. Они шагали чинно, но было видно, что им страшно хочется спрятаться за юбку… нет, не матери. Старшей сестры. Юбка эта… Но тут герцогиня заговорила. - С возвращением, сын мой. Если бы лёд умел разговаривать, его голос звучал бы теплее. Как примерный сын, Льюис опустился на колени и коснулся губами тонкой руки. Кожа была сухой и очень холодной. Вопреки опасениям, эта женщина ничуть не напоминала матушку. За не слишком теплым приемом последовал обед, который можно было бы назвать праздничным, по крайней мере, если судить по приборам и посуде. Стол был чрезвычайно скудным. Сравнивать с обедом у Первого Маршала его было бы странно, но здесь не было даже мяса. Куры выглядели так, словно помнили Ренкваху. Что касается вина, то кислее Льюис в жизни ничего не пил. Атмосферу тоже нельзя было назвать хотя бы в какой-то мере приятной. Мирабелла Окделл ела мало, но при этом почти не разговаривала. Айрис тоже скорее ковыряла еду, не решаясь заговорить. Из посторонних присутствовал только Эйвон Ларак, человек с лицом почти землистого, нездорового цвета. Молчал и он. Свободнее всех вели себя младшие сестры Окделл. Они то и дело пихали друг дружку локтями, и все косились на Льюиса - когда матушка не видела. Стоило только вдовствующей герцогине перевести взгляд на дочерей, они тотчас же благовоспитанно опускали глаза в тарелки. Льюис несколько иначе представлял себе возвращение домой. - Надеюсь, матушка, вы в добром здравии? - Милостью Создателя, сын мой, - сухо откликнулась Мирабелла. - Здоровы ли мои сестры? - Они также в добром здравии. - Я виделся недавно с кузеном Реджинальдом, - сделал Льюис ещё одну попытку. Эйвон Ларак проявил подобие интереса. - Он исправно несёт службу и уже не раз удостаивался похвалы. На губах Эйвона Ларака промелькнула слабая улыбка. Мирабелла Окделл нахмурилась. - Печально, что юноша его лет вынужден служить людям узурпатора, - молвила герцогиня сурово. Улыбка Ларака исчезла как по волшебству, и он вновь уткнулся в тарелку. - Но, по крайней мере, он не запятнал себя перед Создателем и остался честным эсператистом. Льюис подобрался. - Создатель милосерден, - ответил он. - Одно только благословение, надеюсь, не сделает меня еретиком в его глазах. - Создатель видит всё, - герцогиня Окделл склонила голову, - если вы раскаетесь, Он простит вам грех. Однако если тяжесть ваших грехов слишком велика, едва ли Он сделает это. Льюис пожал плечами. - Это ему судить, не людям. И понял, что ошибся. Герцогиня Окделл подняла бровь: - Иначе говоря, Ричард, вы не раскаиваетесь в том, что присягнули убийце вашего отца? Стало совсем тихо. Ларак замер с недонесенной до рта вилкой. Девочки притихли. Льюис тяжело вздохнул. Он так надеялся, что сможет отдохнуть от придворных войн хотя бы в Надоре… - Вы правы, матушка - убийце отца я присягнул напрасно. Но раскаяться можно только в тех грехах, которые возможно повторить. Я принял неверное решение и несу за него ответственность перед людьми и Создателем. Но, с вашего позволения, это не застольный разговор. Если пожелаете продолжить его - я буду готов в любое время дня и ночи, пока нахожусь в Надоре. Но, прошу вас, не здесь и не сейчас. Наверное, не стоило смотреть ей в глаза, но Льюис всё-таки посмотрел. Без вызова, просто как человек, сказавший всё, что хотел. Ответный взгляд был, как и ожидаемо, холодным. И полным застарелой ненависти и ещё… боли? - Я вижу, Август Штанцлер был прав. Столица действительно изменила вас, Ричард. - Мирабелла тяжело поднялась из-за стола. - Ваши комнаты ждут вас. Я отправляюсь в часовню и буду молить Создателя, чтобы он вернул моему сыну разум. Под звук отдаляющихся шагов Льюис подумал, что, кажется, выиграл первый сход, но совсем не уверен, что это так уж хорошо. Обед закончился довольно быстро. Собственно, как только герцогиня Окделл удалилась, Эйвон Ларак вскочил, уронил салфетку, поднял салфетку, уронил вилку, поднял вилку. Ото всех этих треволнений лицо его раскраснелось. - Я, гм, - пробормотал он, - был бы рад в другой раз непременно послушать о том, как идут дела в столице. Да, напременно. А сейчас, прошу меня извинить, меня ждут, гм, дела. И он поспешил удалиться вслед за герцогиней. Тотчас же Айрис вскочила с места, подбежала к Льюису и порывисто обняла его. - Ричард! Я так соскучилась! Она обернулась и поманила сестёр. - Эдит, Дейдре! Идите сюда! Девочки медленно, будто бы даже опасливо, приблизились. - Ну же, не стесняйтесь! - подбодрила их Айрис. Эдит и Дейдре (Льюис не был уверен, где какая) медлили. Наконец та, что вроде бы была помладше, решилась, и с отчаянным тихим писком подбежала и обняла старшего брата куда дотянулась - за ногу. Вторая не захотела отставать и тоже обняла - за вторую ногу. Льюис неловко обнял Айрис в ответ, провел руками по волосам Эдит и Дейдре. Он очень надеялся, что в этот же самый момент Ричард чувствует то же, что и он.