Глава двадцать восьмая, в которой к месту и не к месту вспоминают прошлое

На свечах в Надорском замке явно экономили. Тем не менее, кое-что бросилось Льюису в глаза ещё за столом. Льюис не числил себя великим знатоком мод и, если бы его спросили про разницу между платьем Двадцатилетней войны и нынешним, он бы, пожалуй, затруднился с ответом. Однако, сопровождая монсеньора на всё подряд приемы и балы, он старался быть как можно более внимательным даже к нарядам - платье тех или иных гербовых цветов тоже могло что-то значить. До этой идеи он дошел отнюдь не сам, просто однажды случайно услышал, как две королевские фрейлины шепчутся о чьём-то платье цветов Савиньяков и о том, что господин капитан, к сожалению, не удостоил платье даже взглядом и неприятно хихикают. С тех пор Льюис всматривался в складки юбок, оттенки рукавов, кружева, тесьму, драгоценные и не слишком камни просто-таки как на артиллерийских позициях. Не поднимая глаза выше лифа, конечно. Но даже если бы он этого не делал, контраст между столичными и провинциальными платьями, и без того всегда бывший разительным, в Надоре бросался в глаза. Герцогиня и её дочери одевались не просто бедно - плохо. Даже Реджинальд, чьё жалование было весьма скромным, а жилище - крошечным, носил платье получше. Льюис прекрасно помнил, где в замке находятся комнаты наследника, но Эдит (или Дейдре?) настаивала на том, чтобы проводить и показать дорогу. Айрис держалась за его руку, вторая младшая сестра - за другую. Камин весело полыхал. Удивительно, но покои наследника герцога Льюис помнил куда лучше, чем кабинет собственно герцога. После начала Двадцатилетней он бывал дома нечасто и старался каждую свободную минуту проводить с Гретхен и матушкой - когда последняя бывала в духе. У камина стоял незнакомый человек. Лицо его, освещённое отблесками огня, казалось знакомым. И борода по моде Двадцатилетней… Человек простер руку в сторону Льюиса. - Ты! Занявший чужое место! Гневный голос будто бы был смутно знаком. - Тебе пора, - сказал человек с бородой. Прозвучало это угрожающе. Льюис отпустил руку Айрис и шагнул вперёд, не вполне понимая, что происходит, но чувствуя в словах незнакомца некую правду. Человек отступил назад и приглашающе взмахнул рукой. За камином была дверь, и она открывалась, и за ней виден был коридор, темный и узкий. Из коридора тянуло холодом. Ему нужно было туда. Он сделал ещё шаг - и тут Эдит вцепилась в ногу. - Нет, нет, нет! Я не хочу! Не надо! Я не хочу туда, не хочу, не хочу! Не уходи! Пожалуйста, не уходи! - Оставь его, - сказал человек с бородой. - Это не твой брат. - Мне всё равно! Я не хочу туда! Там холодно и страшно! Не хочу-у-у! - И Эдит заревела как молодой бычок. Дейдре всхлипнула в такт сестре. Тяжело вздохнула Айрис. Несмотря на сопротивление, Льюис сделал ещё один шаг вперёд - и вдруг узнал и человека, и его бороду. Это был Эгмонт Окделл. Он открыл глаза и резко сел, дёрнул плечом, отбрасывая остатки ночного кошмара - затхлого, дурного. Вроде ничего и не было в этом сне особенного, но гнетущее ощущение осталось. Сон был пугающе настоящим. Утро было ещё совсем ранним. Льюис встал и начал одеваться. Шел третий день его пребывания в Надорском замке. Мирабелла Окделл не показывалась на глаза, кроме как за завтраком, обедом и ужином, а после них немедленно исчезала так быстро, что Льюис не успевал даже окликнуть её; слуги неизменно отвечали, что герцогиня занята и просила её не беспокоить. Ричард, судя по запискам, тоже больших успехов не добился. Чем дальше, тем меньше Льюису нравилось в Надоре. Можно было бы простить Эгмонта? Мирабеллу? за устроенное здесь гнездо эсператизма. Можно было. Поскрипеть зубами, но простить. За что простить было нельзя, так это за чудовищную бедность. Вчера вечером Льюис угрозами и посулами добился от эконома доступа к приходно-расходным книгам и просидел над ними до глубокой ночи. Именно поэтому сегодня он встал так рано: надеялся застать герцогиню Окделл до завтрака. - Доброе утро, матушка! Мирабелла Окделл, неторопливо выходившая из замковой часовни, обернулась. - Доброе утро, Ричард. - Голос её был сух, как осенняя листва, как самый лучший порох. - Как вам спалось, матушка? - Льюис подошел поближе. Повезло, что он застал её одну, без священника. - Милостью Создателя - хорошо, - герцогиня церемонно склонила голову. Под глазами женщины залегли тени и сама она выглядела несколько осунувшейся. - Благодарю вас, сын мой. - Матушка, я бы хотел поговорить с вами. - О книгах, которые вы взяли у Джори? - Да, о них. Пройдемся немного? Я бы хотел… - В этом доме вы имеете право делать, что захотите, сын мой. - Мирабелла застыла посреди коридора каменной статуей. - Матушка, я не хочу ссориться с вами. - Льюис вздохнул. - Я хотел только понять, что нужно сделать, чтобы перестать экономить хотя бы на дровах. У Айрис сильный кашель, Эдит простыла, и… - Вы обвиняете меня в дурном обращении с моими дочерьми? - Тонкие ноздри Мирабеллы раздулись. - Этот урок преподал вам ваш нынешний эр, надо думать? - Нет, матушка. Монсеньор не интересуется воспитанием детей. Я знаю, что Надор никогда не был особенно богат, а после мятежа налоги подняли в несколько раз. Но состояние замка и ближайших дорог… - Вы хотите сказать, сын мой, что Надор бедствует? Можете поблагодарить за это вашего кардинала-еретика, - с презрением проговорила герцогиня Окделл. - Но милостью Создателя, а отнюдь не ваших новых друзей, я и мои дочери ведем скромную, но достойную жизнь. Впрочем, - глаза её полыхнули, - если вы хотите взять замок в собственные руки, едва ли у меня отыщутся средства, чтобы оспорить это. Переехать в Ларак было бы горькой, но достойной участью для вдовы. - Нет, матушка, я и не думал о том, чтобы выгонять вас из дома или вмешиваться в ваши дела, - терпеливо проговорил Льюис. - Я… - Не думали, - повторила герцогиня. - Вероятно, этого желал ваш эр? Полагаю, он ждёт от вас отчёта о состоянии Надора, - губы Мирабеллы искривились. - Вы уже сосчитали точное количество эсператистов в замке? - Матушка, я только беспокоился о вашем здоровье и здоровье моих сестёр… - Ах, вот как? Думали об их будущем? Строили планы, надо полагать? Одну - замуж за кэналлийца, вторую - за Савиньяка, а третью - за навозника?! Крик Мирабеллы отдался эхом в каменном коридоре. - Мне все известно о ваших друзьях, Ричард! Вы присягнули убийце отца и как ни в чем не бывало развратничаете в столице на его деньги, да ещё водитесь с теми, против кого он сражался! Не думайте, что мне неизвестно об этом. Если бы только ваш отец видел вас, он бы предпочел вовсе не иметь сыновей! Льюис на мгновение прикрыл глаза. - Довольно. Он посмотрел матери Ричарда прямо в глаза. - В книге замкового эконома указано точное количество собранных налогов за каждый месяц. И точное число денег, отправленных в столицу. Вы не даёте приёмов. Не устраиваете балов и охот. Не строите церквей. Не говоря уж о ремонте дорог, мостов и замковых стен. Разницы должно хватать на спокойную безбедную жизнь. Но при этом вдова и дочери герцога Окделла едва ли раз в год едят мясо. Одеваются так, как постеснялись бы нищенки в Олларии. Всё время страдают от холода. Почему, матушка? Мирабелла Окделл надменно вскинула подбородок. - Вы осмеливаетесь разговаривать со мной в таком тоне?! Но в голосе её словно бы промелькнула тень неуверенности. - Я - наследник, матушка, - Льюис склонил голову. - Мой долг - заботиться о вас. Я не верю, что вы не умеете считать таллы. Поэтому просто скажите - вы поддерживаете деньгами Ракана в Агарисе? Эта ужасная мысль пришла ему в голову глубокой ночью, когда он в четвертый раз пересчитал годовой доход Надора - хотел убедиться, что точно не ошибся. По крайней мере, это объяснило бы, на какие средства наняли бириссцев, хотя бы отчасти. Сумма выходила не такой уж большой, но ведь и Август Штанцлер жил не слишком богато. Сторонников Людей Чести было более чем достаточно, отправь каждый даже сотню таллов - уже недурное подспорье. - Вот как, - негромко проговорила Мирабелла. Тихий её гнев Ричарду показался бы, пожалуй, пострашнее крика. - Вот зачем вы прибыли в Надор, Ричард - выслеживать шпионов для Дорака? Печальная судьба для сына Эгмонта - стать подслухом его победителей. Но не трудитесь. У наследника престола есть друзья и помимо бедной вдовы, и он не получил от меня ни суана. - Матушка, я… - Не трудитесь, - повторила герцогиня Окделл. - Сэкономленные средства не тратятся и находятся в казне. Желаете пересчитать? Звучало и было это всё хуже некуда. Льюис всё-таки попытался ещё раз: - Но почему, матушка? Почему не потратиться хотя бы на дрова и одежду получше? Ведь девочки кашляют. Да и вы сами разве не чувствовали бы себя хорошо, если бы спали в тепле и ели хорошее мясо? - Привычка к роскоши не довела вас до добра, Ричард, - сухо произнесла Мирабелла. - Истинным Людям Чести надлежит жить в скромности… - Жить в скромности - не значит превратить родовое гнездо в могилу, - весомо, тяжело роняя каждое слово, ответил Льюис. - Вы хороните заживо себя и своих детей. Во имя чего? Памяти их отца и вашего мужа? Никакая память, никакое прошлое не стоят того, чтобы… - Замолчите! - Нет, матушка. Вы называете меня предателем отца. Да, вы правы,я присягнул его убийце. Совершил недолжное. Но. Я не раскаиваюсь в том, что присягнул Первому Маршалу Талига. Даже, - он сделал над собой усилие, - даже эр Август говорит, что это в итоге обернется к лучшему. Как и её величество. - Вы же, матушка, обрядили дочерей в саваны и воспитали так, что Айрис слова молвить не может. И это - ваша старшая дочь. Которая уже вошла в возраст невесты. Которая… - Замолчи, - прошипела Мирабелла. - Несносный, наглый мальчишка! Только и знаешь, что твердить о своей ненаглядной Айрис! Ничуть не лучше, чем… - она осеклась, увидев что-то. Эйвон Ларак тенью вынырнул из-за спины Льюиса и мягко взял Мирабеллу под руку. - Моя эрэа, прошу вас! Не стоит так волноваться. - Торопливо заговорил он. - Прошу, пройдёмте со мной - дела замка требуют вашего внимания... Герцогиня Окделл стиснула локоть Ларака, словно кухарка - шею куренка. Ларак тихо охнул. - Быть может, - промолвила Мирабелла, - вы желаете проверить, как я веду дела, Ричард? Сталь звенела в её голосе. Льюис склонил голову. - Нет, матушка. - Вам следует это сделать, Ричард. - Я настаиваю, сын мой. - Не стоит, матушка. - Льюис поднял голову. - Я приношу извинения за несдержанность. Прошу меня простить. Он ещё раз поклонился, кивнул Лараку, решительно развернулся и ушёл. Куда подальше, куда угодно подальше от отвратительной семейной сцены, виновником которой сам же и стал. Чужой семейной сцены, которую не должен был, не мог видеть. Льюис никак не мог понять, от чего это Ричард в шестнадцать лет такой застенчивый - если не сказать хуже. Теперь, похоже, нашелся ответ и на эту загадку. Правда, взамен появилась другое: что, кошки дери, случилось с Мирабеллой Окделл?... …Ветер швырнул в лицо горсть мокрого снега. Оказывается, он успел выйти наружу, за пределы замка. Льюис оглянулся: так и есть, каменная громада едва виднелась среди завихрений снегопада. Надо было бы вернуться, но… не хотелось. Где-то здесь должны были быть замковые пристройки, службы, домики челяди. Там, пожалуй, он и переждёт непогоду - или пересидит хотя бы до завтрака. Дверь в невысокой каменной стене обнаружилась внезапно. Снег бил в лицо наотмашь, и Льюис не очень-то хорошо разбирал дорогу. Тяжёлая, старая дверь поддалась с трудом. Он захлопнул за собой дверь, стряхнул с лица снег и огляделся. В первый миг ему даже показалось, что он чувствует тепло; здесь и вправду было не так холодно, как снаружи. На стенах чадили факелы. Невысокий каменный свод смыкался над головой. Широкий каменный коридор тянулся, насколько хватало глаз. Место, однако, не показалось знакомым. Он опустил глаза и увидел каменные плиты в нишах по всей длине коридора. Присел на колено, смахнул пыль. Буквы выглядели смутно знакомыми. “… НАДОРЭА”. Так вот оно что: он попал в фамильный склеп. В него действительно вели две двери, просто обычно заходили с другой стороны. Потому-то он сразу и не узнал это место. Под надписью виднелся скол, на много лет моложе букв. Льюис только головой покачал: здесь когда-то был начертан древний символ Скал, сбитый нерадивыми потомками-эсператистами. Или напротив, чрезмерно радевшими о своих жизнях, изо всех сил стремившихся показать, что они более не язычники. Он медленно побрел мимо древних плит. Странное дело, фамильный склеп должен был вызывать чувство печали и меланхолические настроения; но не вызывал. Здесь было даже по-своему уютно. В конце концов, к чему беспокоиться о смерти человеку, который давным-давно умер? Некоторые плиты были заботливо протерты от пыли. Он склонялся, читая надписи. Имена из легенд и семейных хроник вспоминались одно за другим: Энцо, Лианна, Аластер… От пыли протёрли только тех, кто жил во времена Талигойи. У одной плиты стояли подсвечники: свечи явно недавно меняли. Надпись гласила: АЛАН ОКДЕЛЛ Льюис постоял немного, глядя на могилу предка. Он с юности задавался вопросом, как же вышло так, что Окделл оказался в конечном итоге предателем. Ответы он нашел, но они его не удовлетворили. Следующие плиты были покрыты слоями пыли. Он смахивал её, чтобы прочесть: РИЧАРД, ГРАФ ГОРИК ДЖЕРАЛЬД ОКДЕЛЛ Здесь он тоже немного постоял, борясь со странным желанием поговорить с тем единственным из Окделлов, кто хоть что-то знал о политике. Но Джеральд Окделл давным-давно умер и был не в силах дать никакого совета. Тем не менее Льюис стёр всю пыль с надгробия и задержался, разглядывая узоры. По краям каменных плит выбивали рамку, которая состояла из символов, важных для умершего. Здесь были Малая королевская печать, перья, бумаги, почему-то ветвь сосны, ну и, конечно, вепри. Один из них с детства был любимцем Льюиса: у него на носу были очки и он читал книгу, поддевая следующую страницу копытом. Второй не отставал: зажав копытом перо, он строчил что-то на бумаге, должно быть, проект государственного указа. Вепрей этих кансилльер Джеральд сам приказал выбить на своём надгробии, это Льюис знал точно. Шаг за шагом он продвигался всё дальше. Далеко впереди виднелась ещё одна окружённая свечами плита - должно быть, Эгмонта Окделла. Льюис не торопился к, ха, потомку - повинуясь фамильному упрямству, он стирал пыль, оставленную нерадивыми наследниками. Дед. Отец, которого он почти не помнил. Старший брат, так рано умерший, между жизнью и смертью - всего с десяток лет… ЛЬЮИС ОКДЕЛЛ Как зачарованный, он уставился на надпись. Нет, Льюис знал, что где-то здесь будет и эта плита. Странное дело: он не испытывал грусти вовсе. Все верно, 284 Круга Скал, Хербсте. Льюис стёр остатки пыли. Его имя обрамлено было пушками, конечно же. Горками ядер. Кустиками черники… И - в самом углу, внизу слева, виднелся отпечаток кошачьей лапы, вырезанный столь искусно, что если бы надгробие сделали не из камня, можно было бы решить, что какой-то кот пробежал в последний момент по работе резчика. Левой лапы. Передней. Льюис весело усмехнулся. Опёрся на собственную могильную плиту, чтобы получше рассмотреть пушки - какие именно выбили? - и его локоть нечаянно соскользнул на соседнее надгробие, прочертив полосу на камне. Плиту почему-то поставили совсем вплотную, и на ней… ГРЕТХЕН ОКДЕЛЛ Усмешка сползла с губ. Он провел ладонью по камню. Нет, он знал. Ещё собираясь в Надор, он подумал о том, что его ждёт - и запретил себе думать. Каменная башня. Черника. И - тоже в углу слева, отпечаток лапки, только не левой, а правой. Он знал. Было бы странно, случись иначе, было бы неправильно, если бы здесь не было этого камня. Он тогда не вернулся, хотя обещал - и вернуться, и не рисковать собой. Только не сумел. Цифры расплывались, таяли перед глазами, но он всё равно прочёл их. Не столь уж много, не так и много. Гретхен, его Гретхен, дорогая, первая и единственная, лежала здесь, под тяжёлой каменной плитой. На мгновение Льюису захотелось голыми руками сломать ни в чем не повинный камень, холодный, бездушный, и выпустить её, как птичку из клетки, на волю. Но это было бессмысленно. Под надгробием покоился только её прах, а сама она была далеко-далеко. Льюис опустился на колени. Кончиками пальцев он провел по самим буквам, бездумно вычерчивая имя, драгоценное, желанное, по камню - как по коже когда-то давным-давно. Но камень был холоден и не отвечал. Он хотел позвать, произнести имя вслух, но горло свело судорогой. Льюис Окделл бессильно уронил голову на надгробие своей жены, прижался щекой, как когда-то к груди, пальцами бездумно вцепившись в мраморный край. Слёзы текли по камню, глупые, запоздалые, бесполезные слёзы. Он не знал, сколько пролежал так, без движения, покуда его не вырвал из черного забытья оклик: - Ричард? Льюис поднял голову. Айрис стояла с фонарем у могилы Эгмонта и тревожно всматривалась в темноту. Заметив движение, шагнула навстречу: - Ричард! Ты не спустился к завтраку, а Джереми сказал, что ты пошел прогуляться, и я пошла тебя искать. Ты… с тобой всё в порядке? Льюис поднялся, ощущая на щеке отпечаток букв с надгробия. - Спасибо, Айри. Я… кажется, заснул здесь. Пойдём.