12.

      Я не ожидал, что мои последние дни свободы и здравого смысла пройдут в компании Гермионы Грейнджер. Но вот мы сидим в этой заброшенной лачуге, укрываясь от чертовой войны и ненависти, которые продолжают сгущаться за нашими спинами. — Почему ты не в рядах Пожирателей? — холодно спрашивает она, не скрывая, что ей это интересно. Я понимаю: Грейнджер всю жизнь привыкла смотреть на мир чёрно-белым. Для неё я должен быть либо с Волондемортом, либо с Орденом. Посредников в этой игре нет.       Откашливаюсь и на мгновение задумываюсь. Да, можно было бы солгать, сказать, что меня выгнали, что я не подошёл, что я избрал нейтралитет. Но зачем? Моя правда — как яд, который я ношу внутри и который сожжёт меня изнутри, если я не выпущу его наружу. — Хочешь знать, почему я не стал Пожирателем? — с вызовом говорю я, и в голосе слышна не только горечь, но и язвительный сарказм. — Потому что моя мать умерла, пытаясь уберечь меня от этой чёртовой семьи, от этого дерьма, которым был наполнен мой мир. И знаешь, что? Это не сделало меня героем. Это сделало меня призраком. Одиноким, никому не нужным призраком, который теперь бродит по этой проклятой земле. Она поворачивается ко мне, глаза горят. — А почему ты не ушёл к Ордену? — сдавленно, с неприкрытой болью спрашивает Гермиона. — Ты же, по твоим словам, не с тьмой. Значит… — Значит, я слишком грязен для них, — перебиваю её я, голос резкий, как нож. — Ордену нужны рыцари, а не падшие мальчики, у которых нет ни доверия, ни будущего. Ты думаешь, что им легко поверить в мою "искуплённую" душу? Ха! Я бы с радостью присоединился, но они видят во мне только предателя и шпиона.— Я делаю шаг ближе, почти касаюсь её плеча, но тут же отстраняюсь, будто она может обжечь меня одним взглядом. — Эти последние недели… ты даже не представляешь, — продолжил я, заливаясь горькими словами. — Я шел через тьму и холод, зная, что никто не протянет руку помощи. Знаешь, почему? Потому что для всех я — Малфой. Для всех я — наследник чертова рода, которого они боятся и ненавидят. Даже теперь, когда я просто пытаюсь выжить, быть свободным, я остаюсь пленником своей крови и прошлого.       Я резко смеюсь — чёрный, горький смех, который резонирует в пустой комнате. — А ты? Ты думаешь, тебе легко? Все эти годы ты была слишком занята чтением книжек и спасением мира, чтобы понять, что настоящая битва — внутри тебя. Мы с тобой не такие уж и разные, Грейнджер. Просто ты научилась скрывать свои раны, а я — выжимать из них яд. Она резко встает, глаза сверкают, почти яростно. — Может, я и не верю тебе. Может, я никогда не поверю. Но ты меня спас. Почему? Ты хоть понимаешь, что значит это для меня? Я прикусываю губу, сдерживая вспышку настоящей боли. — Знаешь, — говорю тихо, — может, потому что я тоже устал быть тем, кем от меня хотят видеть. Может, потому что мне надоело умирать каждый день в этом аду, называемом жизнью. Может, потому что даже я, Малфой, иногда нуждаюсь в спасении. Хотя не от доброты или жалости, а от самого себя. Мы стоим напротив друг друга, два врага, связанные невидимыми цепями боли, ненависти и… чего-то, что ни один из нас не признает. Я могу почувствовать, как наши взгляды скрещиваются — это не любовь, не дружба, не что-то светлое. Это темный танец двух разбитых душ, которые не могут быть вместе, но и не могут друг без друга, только не теперь.       Она молчит. Смотрит на меня так, будто пытается прочитать последние страницы давно забытой книги. Молчит, но я слышу, как бьётся её сердце. Такое же разбитое, как у меня. — Знаешь, — говорю я с горькой усмешкой, — может, мы с тобой и не так уж и разные. Ты сражалась со своими демонами, я — со своими. И вот мы здесь, в одном лагере, играя в игру, где нет победителей.— Она чуть качает головой, будто не согласна, но я чувствую, что её слова — просто маска. Она тоже устала. — Может, я и ненавижу тебя, — тихо говорю я, — но я не могу позволить себе ещё одну потерю. Особенно такую, как ты. Гермиона смотрит на меня, и в её глазах мелькает что-то, что я не могу понять — сожаление? Или страх? — Мы оба знаем, что наши битвы далеко не окончены. Но, кажется, у нас нет другого выбора, кроме как идти вместе. — Я закрываю глаза и глубоко вздыхаю, понимая, что несмотря на всю ненависть и боль, между нами зарождается что-то гораздо более сложное. Что-то, что ни один из нас не осмелится назвать вслух.

*

      Ночь. Лачуга скрипит от ветра, где-то за тонкими стенами хлопает ставня, и я не могу понять, это просто шум или кто-то бродит вокруг. В такие минуты всегда накрывает это чёртово чувство: ты вроде бы жив, а вроде бы и нет.       Я лежу на жёстком полу, смотрю в потолок, где паутина тянется тонкими нитями, словно издевательски напоминая о том, как легко сломать чужую жизнь. Она тоже не спит. Я слышу её дыхание — ровное, но чуть более частое, чем у спящего человека. Она думает, что я не замечу. Ну да, Грейнджер всегда была уверена, что скрывает свои эмоции. Какая глупость. — Перестань так шуметь мыслями, я всё равно их слышу, — бросаю я в темноту. — Ты слишком высокого мнения о себе, Малфой, — сухо отвечает она. Я усмехаюсь. Конечно. Как же иначе? Мы ненавидим друг друга. Так проще. Так безопаснее. — О, поверь, моё самомнение — единственное, что удерживает меня от полного распада, — саркастично отвечаю я. — Если бы я ещё начал сочувствовать таким, как ты… — Таким, как я? — голос её холоден, как зимний утренник. — Что ты имеешь в виду? — Гермиона Грейнджер. Героиня. Спасительница мира. Та, что всегда была правильной и справедливой. Ты же думаешь, что лучше меня. Всегда думала. — Может, потому что ты всегда делал всё, чтобы я так думала? — её голос дрожит, но не от страха. От злости. — Все эти годы ты строил из себя аристократа, которому плевать на грязнокровок, которому нравится видеть, как другие страдают! — Да, — хриплю я, чувствуя, как в груди поднимается ярость. — Потому что если бы я не был таким, я бы не выжил в этом проклятом доме. Понимаешь, Грейнджер? Выживание в семье Малфоев требовало либо быть чудовищем, либо стать жертвой. Я выбрал первое. — Ты мог выбрать другое, — тихо бросает она. Я резко поднимаюсь, сажусь на полу и смотрю на неё. В темноте её глаза блестят. — Другое? — шепчу я с едкой усмешкой. — Какое, чёрт возьми, другое? Быть, как ты? Жить по принципам, которые никогда не работают, когда на кону жизнь твоей семьи? Ты понятия не имеешь, каково это — слушать, как твоя мать каждую ночь молится, чтобы завтра твой отец не заставил тебя надеть маску Пожирателя. Она отводит взгляд, и я чувствую странное удовлетворение. Наконец-то, ей нечего сказать. — Но ты всё равно ненавидел всех, кто был не таким, как ты, — тихо произносит она. — Ненавидел? — я горько усмехаюсь. — Чёрт, Грейнджер, если бы я тебя ненавидел по-настоящему… мне бы не пришлось тратить столько сил, чтобы убедить себя в этом.       Слова срываются сами, прежде чем я успеваю их остановить. Она резко поднимает голову, и наши взгляды встречаются в темноте. — Что ты… — начинает она, но я перебиваю. — Грейнджер, ты даже не представляешь, насколько я хотел, чтобы ты была плохой. Это бы упростило мне жизнь. Потому что я слишком долго учился ненавидеть, чтобы разучиться. — Ты всё время говоришь так, будто тебя никто не понял, — голос бьет меня острее, чем любой Круциатус. — Но ты хоть раз пытался кого-то понять, Малфой? Хоть раз в жизни ты посмотрел за пределы своей фамилии? За пределы этой чертовой крови? Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти врезаются в ладони. Она понятия не имеет. Она видит во мне лишь того мальчишку со слизеринской скамьи, который плевался ядом. Она думает, что я выбирал это? — А ты? — я вскакиваю на ноги, голос срывается на крик. — Ты когда-нибудь пыталась понять меня? Хотя бы раз? Или сразу решила, что я — просто омерзительное ублюдочное отродье Малфоев? — Ты вёл себя так, чтобы никто и не пытался! — отвечает она, тоже поднимаясь. Глаза её сверкают, дыхание рваное. — Ты оскорблял. Унижaл. Делал всё, чтобы оправдать свои слова о “грязнокровках”. Я смеюсь. Громко, глухо, так, что самому страшно. — Да! Потому что это проще, чем признаться самому себе, что я хотел другого. Что я ненавидел себя за каждое слово. За каждую чёртову ухмылку. Но знаешь что, Грейнджер? Ненависть к себе — идеальная броня. Она не даёт тебе ослабнуть. Она замолкает, но я не могу остановиться. Слова рвутся наружу, как кровь из раны. — Ты думаешь, мне легко было? Видеть, как мать умирает ради моего выбора? Осознавать, что я… я даже не заслужил этого выбора? Я — ошибка. Обычная ошибка, Грейнджер, и я слишком поздно это понял. — Ты не ошибка, — её голос тихий, но твёрдый. — Не ври, — срываюсь я. — Не вздумай. Я видел это в ваших глазах. В глазах Поттера, Уизли, твоих. Для вас я всегда был и останусь тем самым слизеринским выродком. — Это неправда! — выкрикивает она, и голос дрожит от боли. — Ты сделал свой выбор. Ты не стал как они! — Потому что не успел! — крик мой режет воздух. — Потому что мать умерла раньше, чем они надели на меня эту чёртову маску. Потому что я был слишком слаб, чтобы сделать это сам. Ты это понимаешь? Она смотрит на меня — и впервые за всё это время в её глазах нет осуждения. Только усталость. Та же, что и во мне. — Я понимаю, — шепчет она. — Я тоже… я тоже устала. Мы стоим на расстоянии вытянутой руки, два осколка старого мира, который сгорел дотла. В её взгляде — отражение моих собственных кошмаров. — Ты думаешь, я святая? — продолжает она, срываясь на крик. — Думаешь, я не ненавижу себя за то, что выжила, а другие нет? За то, что я… иногда я просыпаюсь и не могу дышать, потому что мне кажется, что вся эта кровь на моих руках.       Я молчу. Потому что наконец вижу её. Настоящую. Без маски идеальной Грейнджер. И это пугает больше, чем все заклинания, которые я слышал за свою жизнь. — Чёрт, — шепчу я и отвожу взгляд. — Мы оба сломаны, да? — Да, — так же тихо отвечает она. Тишина давит. Она больше не боится встречаться со мной взглядом, а я больше не могу убежать от собственного отражения в её глазах. — Слушай, — выдавливаю я, голос хриплый, — я не прошу тебя простить меня. И не хочу твоей жалости. Но если мы оба собираемся выжить… давай хотя бы не будем убивать друг друга словами. — Согласна, — отвечает она почти шёпотом. — Помнишь, как я назвал тебя грязнокровкой на втором курсе? — голос мой странно спокоен, почти тихий. — Тогда я думал, что это заставит меня почувствовать себя сильнее. Но знаешь, что я почувствовал? Отвращение. К себе. Она вздрагивает, но не отводит взгляда. — Тогда зачем? — шепчет она. — Зачем ты продолжал? Я горько усмехаюсь. — Потому что я боялся. Потому что если бы я позволил себе увидеть в тебе… что-то большее, чем просто соперницу, я бы сломался ещё в тринадцать лет. Она молчит, но я вижу, как сжимается её горло. Она знает. Она всегда знала. — Ты был жесток, — произносит она наконец. — Но я… — она на мгновение замолкает, словно слова застревают в горле, — я тоже боялась признаться себе, что ненавижу тебя не так, как должна. — О, да, — я смеюсь, и смех этот звучит больно. — Какое облегчение. Значит, мы оба были идиотами. — И мы оба всё ещё ими остаёмся, — холодно парирует она. Но я вижу — в её глазах больше нет чистой ярости. Теперь там смесь злости, боли и чего-то слишком сложного, чтобы дать этому имя. Она открывает рот, чтобы ещё что-то сказать, но вдруг… Громкий треск снаружи. Мы оба замираем. Сердце мгновенно ускоряется. — Кто-то здесь, — шепчет Гермиона. — Вижу, ты всё ещё мастер очевидных заключений, — бросаю я сквозь зубы, но в следующую секунду срываюсь с места. — Собирай свои вещи. Быстро.       Она не спорит. Схватывает рюкзак, палочку. Я хватаю свой плащ и прокручиваю в голове варианты. В окно? Нет, слишком заметно. Через задний ход? Тоже рискованно. За дверью раздаётся шорох. Чей-то тяжёлый шаг. И снова — этот мерзкий, хищный хруст веток. — Драко… — Гермиона тянется к моей руке, и я чувствую, как её пальцы дрожат. — Держись ближе, и ни звука. Мы выскальзываем в узкий коридор. Сердце колотится, как бешеное. Кто бы это ни был, они не идут с добрыми намерениями. — Если нас догонят… — начинает она. — Не догонят, — отрезаю я. — Мы оба слишком упрямы, чтобы сдохнуть здесь. Шаги за дверью становятся громче. Ещё секунда — и нас найдут. — Аппарируй? — Гермиона смотрит на меня вопросительно. — Нет. Здесь антиаппарационные чары. Нам нужно уйти пешком. Мы врываемся в тёмный коридор, я толкаю её вперёд, прикрывая спину. В голове только одно: “Не сейчас. Не здесь.” Она почти бежит, но оборачивается ко мне: — Почему ты это делаешь? Ты мог бы уйти один. — Заткнись, Грейнджер, — огрызаюсь я. — Если я потеряю ещё кого-то на своей совести, то сойду с ума. Мы выскакиваем на задний двор, грязь хлюпает под ногами. Вдали слышны крики и треск веток. Нас преследуют. — Быстрее! — шиплю я. Она бежит. Я за ней. И впервые за всё это время я чувствую не только страх… . Я спасаю её, а всё внутри меня кричит: “Ты не заслуживаешь этого искупления.” Лес пожирал нас. Ветки хлестали по лицу, корни цепляли ноги, а дыхание рвалось наружу с болезненным сипом. Где-то за спиной слышались крики и топот. Они знали, что мы здесь. — Быстрее, Грейнджер! — срываюсь я на крик. — Или хочешь, чтобы тебя поволокли обратно к ним за волосы? — Ты не помогаешь, Малфой! — огрызается она, запыхавшись, но не замедляя шаг. В этот момент я едва не спотыкаюсь о корягу. Проклятие! Почему всегда всё должно быть так? Почему даже спасение превращается в ад? Мы бежим ещё несколько минут. Сердце грохочет так громко, что кажется — враги услышат его. Каждый шаг даётся всё тяжелее. — Вон там! — шепчет она, указывая на просвет между деревьями. — Отлично. Если это ловушка, знай: я убью тебя раньше, чем они доберутся, — фыркаю я, но тут же сжимаю зубы. Это не время для шуток. Чёрного юмора у меня всегда было в избытке, но сейчас он может стоить нам жизни.       Мы выскакиваем на маленькую поляну. Тут тише. Только ветер и шелест листвы. Я хватаю Гермиону за руку и тяну за собой в заросли. Мы падаем в сырую траву, укрытые колючим кустарником. Дышим как двое утопленников, вырвавшихся из воды. — Не… двигайся, — шепчу я, слыша, как вдалеке пробегают их преследователи. — Я и не собираюсь, — отвечает она хрипло, и я чувствую, как её плечо дрожит под моей рукой. Долгие минуты мы лежим в тишине. Шаги удаляются. Они ушли. Вроде бы. — Мы… мы выжили, — произносит она, и в её голосе нет радости. Только истощение и страх. — Не обольщайся. Это лишь отсрочка. Они вернутся, — бурчу я, хотя сам про себя думаю: “Чёрт возьми, как же мы вообще ещё дышим?”       Я сажусь, тяжело дыша, и облокачиваюсь о дерево. Она делает то же самое, но держится чуть поодаль. Между нами — метры, но ощущение, будто нас разделяют целые годы ненависти и боли. — Почему ты всегда такой? — вдруг спрашивает она, голос тихий, но в нём сталь. — Злой. Отталкивающий. Ты бы мог просто сказать спасибо за то, что я бежала рядом с тобой, а не… это. — Спасибо? — я усмехаюсь, и в этой усмешке — вся моя усталость и ненависть к самому себе. — А ты мне скажешь спасибо за годы, когда я делал твою жизнь адом? — Нет, — её ответ резкий, как пощёчина. — Но ты мог бы хотя бы раз перестать вести себя, как испорченный ребёнок. Эти слова попадают в цель. Я чувствую, как внутри что-то ломается. — Ты думаешь, мне нравится быть таким? — мой голос срывается на крик. — Думаешь, я хотел родиться в семье, где слабость равна смерти? Где каждый твой поступок — это игра на выживание?       Она смотрит на меня. В её глазах нет ненависти. Только усталость и… понимание? Нет, мне это кажется. — Малфой… — начинает она, но я перебиваю. — Я ненавидел себя за каждую твою слезу. За каждое слово, которое я бросал тебе в лицо, — слова льются из меня, как грязный поток. — Я ненавидел тебя за то, что ты была лучше. Чище. Сильнее. И ненавидел ещё сильнее за то, что не мог оторвать от тебя глаз. Она резко вскидывает голову. Взгляд её пронзает меня насквозь. — Ты… — шепчет она, — ты правда… — Да, — я срываюсь на хриплый смех. — Я был настолько жалким, что пытался задушить эти чувства в себе ненавистью. Получилось? Как видишь, не особо. Она молчит. Я тоже. Только дыхание в тишине.