Часть 27

Утро началось с необычных новостей. Ранним утром на электронную почту Риддла пришло письмо из ЗАГСа, сообщавшее, что заявление о смерти Марьям зарегистрировано не было. С одной стороны, это была хорошая новость — значит, женщина жива. Но с другой стороны, кто сказал, что он не мог просто убить её, инсценировать горе мужа, организовать похороны, а документы не подать? Сообщив об этом девушкам, Риддл и Леона отправились на старый адрес Хуссейнов. Бывшая квартира семьи Хуссейнов располагалась в старом, обветшалом районе города. Обшарпанные фасады зданий, заросшие сорняками дворы и тусклое освещение создавали атмосферу уныния и заброшенности. Подъезд был грязным и прокуренным, с облупившейся краской на стенах и неприятным запахом, который въелся в каждый уголок. Отправив Риддла «скакать» по этажам, Леона развалился на скамейке, прикрыв глаза. Но насладиться одиночеством ему не позволили. — Эй, парень, составишь компанию? Леона приоткрыл зелёный глаз и увидел небрежного вида мужчину, присевшего рядом. Одетый в поношенную кожаную куртку и выцветшие джинсы, он казался типичным обитателем этого района. Лицо его было испещрено мелкими шрамами, а взгляд — затуманенным и изучающим. В руке у него была бутылка дешёвого алкоголя. — Не пью, — отрезал Леона, возвращаясь в своё полусонное состояние. — Ну и зря, — хмыкнул незнакомец, приземляясь рядом с Леоной. — Чего-то я тебя раньше здесь не видел. Леона поморщился от запаха, что исходил от этого мужчины. — Друг квартиру присматривает, вот, пошел смотреть, — первое, что пришло в голову Леоне. Мужчина отхлебнул из бутылки и поморщился: — Ух, не самое лучшее место твой друг выбрал. — Да уж, — согласился Леона, стараясь держаться от него на расстоянии. — Вид не самый привлекательный. Незнакомец усмехнулся, наблюдая за Леоной. Его взгляд скользнул по дорогой обуви и качественной куртке Леоны. — Да район тут не причем, — махнул тот рукой. — Семья тут одна раньше жила. Как же их звали… Мужчина нахмурился, пытаясь вспомнить фамилию жильцов. А как вспомнил, тут же щелкнул пальцами. — Точно, Хуссейны! Львиное ухо Леоны дернулось от знакомой фамилии и он уже с интересом начал смотреть на собеседника. — Хуссейны? — Да, точно, — мужчина снова отхлебнул алкоголя. — Они жили в этом доме. И жену Хуссейна знал, Марьям вроде, и дочь ее знал. Хорошие девки, только с мужем и отцом не повезло. — Почему? — прищурился Леона. Леона, имея дружеские отношения с Рагги, прекрасно знал, что от людей в трущобах можно было много узнать. А если он ещё и пьян, так это вообще настоящая кладезь информации. — Да муж у нее был… зверь, а не человек, — мужик сплюнул на землю. — Я видел, как он на нее орал, бывало и руки распускал. Марьям бедная, вся изводилась. А дочка… та вообще запуганная ходила. Жалко их было. Соседи тоже видели, но не вмешивались. — Хорошие соседи, нечего сказать, — хмуро отозвался Леона. Мужик глухо хмыкнул. — Ты, парень, особо их не вини. Было тут парочку «защитников», которые грозились доложить «куда надо». Вот только это его не пугало. Али тут ходил, с гордо поднятой головой, и рассказывал о своих связях в полиции. И, мягко говоря, намекнул, что с ними будет, если ему сообщат, что кто-то про него что-то пикнет. А тут полно обычных семей, которым лишних проблем не нужно. Вот они и замолчали. Леона сжал кулаки. Злость закипала внутри, смешиваясь с отвращением к безразличию окружающих. Он всегда презирал трусость и готов был сам разорвать любого, кто поднимал руку на женщину. — Но я слышал, что его жена умерла. — Не умерла, а убита, — буквально выплюнул мужик. — И виноват в этом явно Хуссейн. — А какие доказательства? Бить жену одно, но убить совершенно другое. — Да потому что я застал их последний вечер, — возразил мужчина. — Я тогда в палисаднике был, а накануне мы с моей женой… — он замялся, вспомнив подробности. — Короче, в общем, у них тогда очередная потасовка произошла. Но на этот раз, Марьям кричала, что хочет развестись и просит отпустить ее. Али говорил, что она только его и сам решит, когда с ней разведется. Потом они замолчали, а через пару минут вышли из дома, он запихнул ее в машину и они уехали. И вот что странно, сразу после этого, он рассказывает, что жена умерла, быстро продаёт квартиру и вместе с дочкой переезжает. Говорю тебе, парень, это он убил ее. Заканчивая свой рассказ, мужчина снова отпил из бутылки. Леона нахмурился, переваривая услышанное. Информация была ценной, хотя и исходила от пьяного незнакомца. Но одно дело — подозрения, и совсем другое — доказательства. Нужно было все тщательно проверить. — А почему ты сам в полицию не пошел? — спросил Леона, стараясь не выдавать своего волнения. Мужчина горько усмехнулся. — А ты думаешь, они бы стали слушать какого-то пьяницу из трущоб? Да они бы меня самого в участок забрали за распитие в общественном месте. Да и связываться с этим Али… Себе дороже, парень. У него тут все схвачено. Леона кивнул, понимая. Он достал телефон и отправил Риддлу сообщение, кратко изложив услышанное. — Фиг теперь поймешь, на какой машине они поехали, — пробормотал себе под нос Леона. — А чего ее искать? Это машина Рафика, — удивленно произнес мужчина. — Какого Рафика? — нахмурился в непонимании Леона. — Да местного нашего, — махнул рукой мужик. — Живет в этом районе, а по вечерам таксует. И это его машина была в тот вечер. — Ага, — хищно прищурился Леона. — А где он живет?

***

Бьян и Диата сидели в гостиной в ожидании возвращения Риддла и Леоны. Диата, как опытный психолог, понимала, что Бьян все еще переваривала произошедшее, и молча наблюдала за её задумчивым взглядом. Вскоре вернулись напряжённый Риддл и, весьма довольный, Леона. — Ну что? — тут же спросила Бьян. — Удалось что-то выяснить? — Удалось, — Леона довольно развалился на диване. — Бывший сосед уверен, что Али сам убил свою супругу. — Но я подал заявление в отдел и узнал, что никакого расследования по убийству не проводилось, — дополнил Риддл. — Как и пропажи женщины. — Ну так мать Дины жива или умерла? Ничего не понимаю, — нахмурилась Диата, начиная уже раздражаться от долгого предисловия. — А вот тут самое интересное, — Леона с наслаждением продолжал оттягивать ответ на вопрос, глядя на то, как Диата начинала беситься. — Мы нашли таксиста, который отвозил Хуссейнов в ту ночь. — И он прямо вспомнил своих пассажиров? Спустя столько лет? — Диата недоверчиво подняла бровь. — Хуссейн многим угрожал и все его знали, — сказал Леона. — А главное, он запомнил адрес, куда он их привез. — Ну? — Диата была уже на грани, чтобы не наорать на мужчину за его медлительность. — В дурдом, — наконец ответил Леона, решив закончить свои мучения. Диата почувствовала, как правый глаз начал опасно подергиваться. Она несколько секунд смотрела на Леону, пытаясь понять, шутит он или нет. Но ухмылка на его лице не оставляла сомнений — он наслаждался её реакцией. — А можно посерьезней? — процедила она. — А я серьезно, дорогуша, — лениво растягивая слова, продолжил Леона, будто смакуя эффект своей реплики. — Наш друг-таксист доставил их прямиком в психиатрическое учреждение. Значит, наша прекрасная дама либо стала жертвой семейных разборок настолько серьезно, что угодила в лечебницу, либо у нее случился полный ментальный коллапс. В любом случае, приятного аппетита, детективы! Диата ощутимо сжала пальцы рук, борясь с желанием стукнуть Леону чем-нибудь тяжелым. Её правая рука автоматически полезла в карман сумки, вероятно, собираясь достать что-то успокаивающее — типа мятных конфет или таблеток валерианы. А вот у Бьян был самый настоящий ступор. Она могла многое предположить, но чтобы муж запер свою бывшую супругу в психиатрическую клинику? Это за гранью реальности. Это объясняло всё — и уязвимость фантома, и невозможность установить связь с дочерью. Марьям была жива, но заточена в кошмаре, из которого, казалось, не было выхода. Девушка непроизвольно поежилась, представив себе, что пережила бедная женщина. — С основным мы разобрались, — сказал Риддл. — Диата, мне нужно, чтобы Вы проехали со мной в эту клинику. — Конечно.

***

Риддл терпеливо стоял перед клиникой, монотонно отсчитывая шагами небольшую тропинку. Диата скрылась в больнице больше получаса назад и он начинал уже волноваться. Он понимал, что обычная бытовая ссора переросла в самое настоящее расследование, с массой подводных камней. Вскоре дверь открылась и на улицу вышла Диата, тут же подходя к Риддлу. — Марьям здесь, — обрадовала она хорошей новостью. — Она пациентка этой клиники, я разговаривала с её лечащим врачом. — Вот так удача. И что он говорит? — спросил Риддл, тут же перейдя к делу. — Врач утверждает, что сюда её привез муж, — объяснила Диата. — Он утверждал, что она приносит вред себе и окружающим, и заявлял, что боится, что она навредит их малолетней дочери. Главный врач, который принимал решение поместить её сюда, уже не работает, но, видимо, отец Дины заплатил врачам, чтобы Марьям поместили сюда. Так или иначе, ей поставили диагноз — мозаичная психопатия. — Так она действительно здорова? — озадачился Риддл. — Врач затрудняется ответить на этот вопрос, — сказала Диата. — В условиях стационара она не агрессивна. И вообще тут всё запущено. — Это можно как-то проверить? — В том-то и дело, что никак, — Диата нахмурилась, словно пытаясь что-то понять. — Они её не выписывают, перестраховываются, боятся, что в условиях обычной жизни приступы агрессии могут вернуться. Но есть хорошая новость, врач разрешил ей встретиться с дочерью. Риддл удовлетворённо кивнул. — Ладно, самое главное, что Марьям жива, — произнесла Диата, стараясь приободриться. — И, кажется, есть шанс ей помочь. Надо поговорить с Диной. Главное, надо как-то ей сказать, что её мама вообще жива. Да, разговор будет сложным.

***

Диата и Бьян сидели с Диной на кухне, решаясь хоть как-то начать разговор, а мужчин отправили в гостиную отдыхать. — Дина, — осторожно начала говорить Диата. — Скажи, как бы ты отреагировала, если бы узнала, что твоя мама жива? Дина вздрогнула от неожиданности вопроса, испуганно посмотрев на женщин. В её глазах застыл немой вопрос, смешанный с недоверием и зарождающейся надеждой. — Моя мама… жива? — прошептала она, словно боясь разрушить хрупкий мираж, возникший перед ней. — Но папа… он всегда говорил, что она умерла. Бьян, сжав руку Дины, мягко проговорила: — Мы понимаем, что это трудно принять. Но мы узнали, что твоя мама жива и находится в психиатрической клинике. Лицо Дины исказилось от боли и непонимания. — В клинике? Зачем? Почему он мне ничего не сказал? Диата, стараясь подобрать нужные слова, объяснила: — Твой отец утверждал, что у нее проблемы с психикой, и что она может навредить тебе. Но мы не уверены, что это правда. Возможно, он хотел скрыть ее от тебя. Мы считаем, что тебе нужно поговорить с ней, чтобы узнать правду. Мы с Бьян будем рядом с тобой. Слёзы навернулись на глаза Дины, смешиваясь с чувством ошеломления. Она чувствовала, как рушится мир, который она знала, и на его месте возникает хаотичное нагромождение вопросов и сомнений. Все детские воспоминания, рассказы отца, его грусть и умалчивания — всё вдруг предстало в совершенно ином свете, отбрасывая зловещую тень. — Я не понимаю, — пробормотала она, обхватив голову руками. — Почему? Зачем ему было врать? Если она жива… почему я не знала? Бьян присела рядом с ней, нежно обняв за плечи. — Мы не знаем наверняка. Но мы чувствуем, что для тебя важно узнать правду. Ты имеешь право знать свою мать. Диата добавила: — Мы понимаем, что это тяжело. Но мы здесь, чтобы поддержать тебя. Мы поможем тебе разобраться во всем. Дина молчала, борясь с бурей эмоций. Страх, гнев, недоверие, надежда — все они переплелись в тугой клубок. Но среди всего этого хаоса пробивалась слабая, но настойчивая струйка любопытства, желание узнать, что скрывается за этой завесой лжи. Она подняла заплаканные глаза на женщин и тихо произнесла: — Я… я хочу её увидеть.

***

Бьян ненавидела больницы. Особенно с недавних времён. Белые стены и запах антисептиков болезненно отзывались воспоминаниями, когда ей пришлось лежать в коме и бороться с внутренними демонами. Но Дина буквально ухватилась за её руку, прося быть рядом. Как она могла отказать? Дина нервно теребила край своей куртки, пока они с Бьян и Диатой ждали у кабинета врача. Её глаза были красными от слёз, но в них горел огонек решимости. Она должна была увидеть свою мать. Должна была услышать правду из её уст. Вскоре дверь распахнулась, и врач жестом пригласил их войти. В небольшой комнате, освещённой тусклым светом, сидела женщина. Марьям. Её лицо было бледным и осунувшимся, а в глазах плескалась какая-то отрешенность. Она выглядела старше своих лет, но в её чертах все еще можно было узнать Дину. Дина замерла на пороге, не в силах оторвать взгляд от женщины. Марьям тоже смотрела на нее, и в её глазах постепенно просыпалось узнавание. Медленно, неуверенно, она поднялась со стула и сделала шаг навстречу дочери. — Дина? — прошептала она, и в её голосе звучала такая тоска, что у Бьян сжалось сердце. Дина бросилась к матери, и они крепко обнялись. Слёзы ручьями текли по их лицам. — Мамочка… — сквозь слёзы произнесла Дина, прижимаясь к ней. — Почему? Почему ты не была рядом? Марьям осторожно отстранилась, взяв лицо дочери в свои ладони. Её взгляд был полон нежности и боли. — Я пыталась. Но твой отец, он… Он запрещал мне. Говорил, что причинит тебе вред, если я попытаюсь связаться с тобой. И то, что говорят врачи, что я приносила себе вред сама, неправда. Он… Он меня бил… Я терпела, потому что считала, что у ребенка должен быть отец… А потом я узнала, что Али изменяет мне… — Мариса, — сказала Дина, поняв, о ком говорила мама. — Мам, он женился на ней. Она со своей дочкой. — Когда я об этом узнала, я попыталась уйти, — продолжила Марьям, пытаясь сдерживать рыдания. — И я предложила разделить квартиру, потому что у меня ничего не было и идти мне было некуда. Он тогда ещё не давал мне работать. — И тогда, вы попросили о разводе, — догадалась Диата. — И как он на это отреагировал? По щекам женщины потекли слёзы от воспоминаний о том, как некогда любимый человек с ней обошёлся. — Он так разозлился, — всхлипнула она. — Он сказал, что скоро у него будет новая жена и ей тоже надо будет где-то жить. Сначала я не понимала, почему он меня сюда привез? Только потом поняла. Он уверил врачей, что я сама наношу себе побои. Но как такое возможно? Синяки были на спине. Марьям замолчала, с трудом сдерживая рыдания. Воспоминания нахлынули на нее, словно мутная волна, грозя захлестнуть. Дина крепко сжала её руку, давая понять, что она рядом, что она поддержит. — Врачи… они поверили ему, — дрожащим голосом продолжила Марьям. — Они говорили, что у меня мозаичная психопатия, что я опасна для себя и для окружающих. Мне давали лекарства, от которых я чувствовала себя еще хуже, словно я тонула в болоте. Дина прижала мать к себе, чувствуя, как её сердце разрывается от боли за эту несчастную женщину, которую она так долго считала мертвой. Она не могла поверить, что её отец, человек, которого она любила и которым восхищалась, мог совершить такое. — Мама, мы поможем тебе, — твердо сказала Дина, вытирая слёзы с лица Марьям. — Мы вытащим тебя отсюда. Ты будешь жить со мной. Я позабочусь о тебе. Мы разберемся с этим всем. И он больше никогда не причинит тебе вреда. Никогда. Марьям посмотрела на дочь с надеждой в глазах. Она столько лет провела в заточении, в изоляции от мира, что ей было трудно поверить в то, что свобода действительно возможна. Но, видя решимость в глазах Дины, она почувствовала, что у нее появился шанс начать все сначала. Бьян смотрела на эту сцену с комом в горле. Она, человек, который испытал домашнее насилие, как никто другой понимала, какую боль и страх испытывает Марьям. Она видела, как рушатся жизни под гнетом тирании, как ломаются души, и как трудно потом собрать себя по кусочкам. Поэтому она без колебаний поддержала Дину в её стремлении помочь матери. Осталось дело за малым — доказать виновность Хуссейна в своих злодеяниях.

***

Следующие дни выдались довольно волнительными. Многие улики хоть и были собраны, но было сложно доказать, что именно Хуссейн подстроил всё, чтобы упрятать Марьям в клинику. Диата, используя свои связи, тщательно изучала медицинские записи, стараясь найти хоть какие-то зацепки, которые могли бы доказать его вину. Бьян же помогала Дине морально, поддерживая её в этот непростой период. Риддл общался с другими юристами, разрабатывая стратегию защиты Марьям и привлечения Хуссейна к ответственности. Тем временем, Дина старалась проводить как можно больше времени с матерью. Она навещала её в клинике, рассказывала о своей жизни, о своих мечтах и планах. Марьям же, словно расцветала на глазах от внимания и любви дочери. Она постепенно приходила в себя, оттаивала после долгих лет заточения и начинала верить в то, что у нее есть шанс на счастливое будущее. И вскоре, это дало свои плоды. — Кажется, мы победили, — сказал Риддл одним вечером. — Али Хуссейна вызывают для дачи показаний. Учитывая все, что он натворил, вырисовывается мошенничество, незаконное удержание супруги в клинике, взяточничество врачам, а возможно, не только им, и многоженство. — А последнее тут причем? — озадачилась Бьян. — В Горячих Песках ведь разрешено многоженство. — Только если ты гражданин Горячих Песков, — сказал Леона, зевая. — Хуссейн не являлся гражданином Горячих Песков. Он родом вообще из другой страны, где многоженство запрещено. И учитывая этот факт, он не мог по закону жениться во второй раз. Но когда он упрятал Марьям в психушку, он полностью поменял свои документы, где не указал, что был женат. И это сработало. — И жалко, что наказание понесет только Хуссейн, — презрительно фыркнула Диата. — По сути, «мозгом» операции была Мелисса. Возможно, она долгие годы руководила Али, а он с радостью шел у нее на поводу. Но доказать это почти невозможно, Дину она не трогала, а квартиру, переписывать на себя, она просила. — Только вот что странно, — задумчиво пробормотал Леона, пройдясь пальцами по шерсти Верной. — Али буквально измывался над своей бывшей и дочерью, но жену с падчерицей и пальцем не тронул. — А он бы не осмелился, — хищно прищурилась Диата. — Али хилый, бесхарактерный и безвольный. Ему нужна была крепкая рука, а Мелисса была такой. И готова поспорить, что как только у Хуссейна начнутся неприятности, она его бросит. Такие особы, как пиявки, присасываются там, где есть чем поживиться.

***

Али Хуссейна судили быстро. Все улики указывали на его вину, показания врачей, у которых он покупал справки, подтверждали факт подкупа, а финансовые документы раскрыли схему перевода денег на счета клиники и отдельных специалистов. Хуссейн пытался все отрицать, обвинял Марьям в психической нестабильности и утверждал, что действовал исключительно в интересах дочери, но его ложь была слишком очевидна. Суд признал его виновным по всем пунктам обвинения и приговорил к длительному сроку заключения. Мелисса, как и предсказывала Диата, мгновенно отвернулась от Хуссейна. Она не посетила ни одного судебного заседания и не предприняла никаких попыток помочь ему. Вместо этого она, вместе с Марисой, спешно покинула город, оставив позади все, что связывало её с Хуссейном. Марьям наконец-то обрела свободу. После долгих лет неволи она вернулась к нормальной жизни. Но Диате пришлось взять её под своё «крыло», поскольку женщина долгие годы была изолированна от внешнего мира. И это сильно сказалось на её психике. И пока суд делил квартиру, пришлось искать временное жильё для женщины и дочери. Больница, в которой работала Диата, не предоставляла общежитие. Но на помощь пришла тетя, которая забрала девушек к себе. Но проблема заключалась в том, что добираться до клиники было очень далеко, но женщина была готова к этому. Самое страшное уже позади и можно было расслабиться. Однако Бьян… Чувствовала себя опустошённой.

***

Ночь уже давно вступила в свои права, окутав город тишиной и мраком. Уличные фонари тускло освещали пустые улицы, а редкие прохожие спешили по домам, укрываясь от холода. Бьян лежала на кровати, глядя на полную луну в окне. Рядом уже давно сопел Джамиль, а Верная и Грим тихо спали на первом этаже, на своей лежанке. Грим хоть и продолжал ворчать на Верную, но ночи с ней выдерживал спокойно. Бьян любила такие тихие и спокойные ночи. Все закончилось. Зло наказано, справедливость восторжествовала, и Марьям наконец-то обрела свободу. Но вместо облегчения, она чувствовала лишь пустоту. Воспоминания о собственном прошлом, о тех ужасах, которые ей пришлось пережить, снова всплыли в памяти, причиняя невыносимую боль. Все эти дни она держалась ради Дины и Марьям, поддерживала их, помогала бороться за справедливость. Но теперь, когда все закончилось, ей больше не за что держаться. Она устала. Устала от боли, от страха, от постоянной борьбы за выживание. Осторожно выбравшись из кровати, Бьян, стараясь не разбудить Джамиля, тихо спустилась на первый этаж. Пройдя на кухню, Бьян включила свет на вытяжке, чтобы не разбудить котов, поставила чайник. Все мысли крутились вокруг всей этой ситуации, и Бьян не могла заменить, как часто в Шелковом городе мелькают случаи домашнего насилия и никто не пытается с ним бороться. Та же ситуация с Мадиной. Да, она не была в браке с Кааном, но его положение в обществе и безнаказанность позволили ему распустить руки. По словам Риддла, в стране Горячих Песков существовали законы, которые должны были наказывать за домашнее насилие. Но люди, привыкшие жить по старым традициям, не сочли нужным соблюдать их. И вот какой результат. Многим девушкам некуда идти, у них ничего нет, помощи ждать не откуда. Поэтому многие остаются и страдают всю оставшуюся жизнь. Даже если у них есть, куда идти, многие девушки продолжают терпеть ужасы из-за безумной любви к своему тирану. Многие уже попрощались со своей жизнью. И все равно, до этого никому не было дела. Размышляя над этим, Бьян пришла к одной мысли. Безумной, без всяких шансов на успех, но такой необходимой. Она должна что-то сделать. Нельзя просто так оставить все, как есть. Она не может спокойно спать, зная, что где-то сейчас такая же Марьям или Мадина терпит унижения и боль. Чайник закипел и Бьян поспешила его выключить, совсем не заметив, как на кухню спустился Джамиль, но почувствовала его руки на своей талии. — Чего не спишь? — сонно пробормотал Джамиль, тычась носом в макушку девушки. Бьян не знала, как на её план отреагирует Джамиль, который привык к спокойствию и тишине. А то, что она хочет осуществить, безусловно, произведёт настоящий переполох в городе, если не в стране. — Джамиль, — тихо позвала Бьян. — Я хочу совершить глупость. Джамиль открыл глаза и немного прищурился. — И в каком формате эта «глупость»? Джамиль знал, что Бьян не часто делится тем, что ей хочется сделать. Но сейчас, учитывая, что она сказала, Джамиль сделал вывод, что это будет не просто «глупостью». Бьян вздохнула, собираясь с мыслями. Она повернулась к Джамилю лицом и, глядя ему в глаза, тихо произнесла: — Я хочу создать Кризисный центр для женщин, пострадавших от домашнего насилия. Здесь, в Шелковом городе.