Часть 45

Ночь наступила, но Бьян так и не смогла уснуть. Мысли, словно рой назойливых пчёл, кружили в голове, не давая покоя. Слова Хадиджи, её упрёки, сравнения с Аминой — всё это эхом отдавалось в сознании, заставляя сомневаться в каждом своём шаге. Бьян тихо встала с кровати, стараясь не разбудить Джамиля. Он спал на спине, одна рука закинута за голову, дыхание ровное и спокойное. Глядя на него, она почувствовала, как сердце сжимается от любви и тревоги. «А что, если он и правда несчастлив? Что, если он просто молчит, чтобы не расстраивать её?» Она накинула халат и на цыпочках вышла из спальни. В гостиной было темно, лишь свет уличного фонаря пробивался сквозь шторы, рисуя на полу длинные тени. Стараясь не разбудить Грима и Верную, Бьян тихонько открыла дверь дома и также молча села на пороге. В моменты лёгкой депрессии и хандры Бьян часто представляла себе свой дом в посёлке, которого ей часто не хватало в такие моменты. Закрывая глаза, девушка часто представляла себе ночной сад, залитый лунным светом. Она почти физически ощущала прохладу ночной травы под босыми ногами, слышала стрекот сверчков и шелест листвы старой яблони у забора. В этих воспоминаниях не было места ни упрёкам Хадиджи, ни тревожным мыслям о будущем. Там, в её воображении, всё было просто и понятно: вот дом, вот семья, вот тихое счастье, которое не надо никому доказывать. Бьян глубоко вдохнула ночной воздух, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Вдалеке проехала машина, нарушив тишину, и она невольно вздрогнула. «Почему я вообще позволила ей так на себя повлиять? — подумала она. — Я же знаю, какая я. Знаю, как люблю Джамиля, как стараюсь сделать наш дом уютным…» — Не спится? — раздался тихий голос за спиной. Бьян обернулась. На пороге стоял Джамиль в своей любимой старой футболке и спортивных штанах. Его волосы были взъерошены после сна, а в глазах читалась тревога. — Прости, что разбудила, — тихо сказала Бьян. — Просто… не могла уснуть. Джамиль присел напротив неё, вытягивая ноги, и слегка провёл кончиками пальцев по коленке девушки: — Что случилось? Ты уже несколько дней сама не своя. Бьян закусила губу. Ей не хотелось втягивать его в эту историю, но скрывать правду тоже больше не было сил. — Это из‑за моей матери? Вопрос Джамиля оказался очень неожиданным, что Бьян даже вздрогнула. — Что? — Бьян удивлённо подняла брови. — Ты… ты знал? Джамиль слегка улыбнулся, но улыбка вышла грустной: — Догадывался. Ты стала чаще вздрагивать от резких звуков, дольше задерживаться взглядом на каких‑то мелочах — например, на той брошюре, что мама оставила. И ещё ты начала делать вещи, которые раньше не делала: дважды проверила, выключен ли утюг, хотя никогда раньше за тобой такого не водилось. Бьян опустила глаза: — Она приходит почти каждый выходной, когда тебя нет дома. Приносит какие‑то корзины с «полезными» вещами, кастрюли с едой, брошюры с правилами поведения «хорошей жены»… Сравнивает меня с Аминой. Говорит, что я не соблюдаю традиции, не умею вести хозяйство, что ты заслуживаешь лучшего. Джамиль нахмурился: — И ты всё это держала в себе? — Не хотела тебя беспокоить, — тихо ответила Бьян. — Во‑первых, у тебя и так шаткие отношения с матерью, а во‑вторых, у тебя столько работы в Кризисном центре, тут ещё я со своими проблемами. Да и, если честно, если не учитывать некоторые моменты, твоя мать — хорошая женщина. Да, Бьян помнила все гадости, которые Хадиджа говорила о ней, но в глубине души она понимала: за этой строгостью и упрямством скрывается страх потерять сына и желание ему «добра» — пусть и по‑своему, искажённо понятому. Что сказать, даже в таких людях Бьян старалась увидеть что‑то хорошее. Джамиль вздохнул и обнял её за плечи, притягивая к себе. Бьян уткнулась носом в его плечо, вдыхая родной запах — смесь его парфюма и едва уловимого аромата кофе. — Знаешь, — наконец произнёс он, — я многое мог бы сказать про маму. Про её упрямство, про то, как она любит всё контролировать, про её вечные сравнения… Но сейчас я скажу другое. Спасибо, что рассказала. Спасибо, что не стала делать вид, будто всё в порядке. Бьян подняла на него глаза, в которых стояли слёзы: — Просто… иногда мне кажется, что она права. Что я действительно не дотягиваю до какого‑то идеала. Что ты мог бы найти кого‑то более… традиционного, что ли. Кто будет вышивать скатерти, готовить по старинным рецептам и беспрекословно слушаться старших. Джамиль мягко взял её за руки: — Но я влюбился в тебя, не в идеальную картинку из брошюры. Я влюбился в тебя настоящую. В девушку, которая спорит до хрипоты, которая может прийти с работы с горящими глазами и рассказывать о новом проекте часами, которая не боится быть собой. В ту, которая не вышивает скатерти, а рисует схемы на салфетках, и чьё фирменное блюдо — это не кюфта‑бозбаш, а «что‑то подгоревшее, но с душой». Бьян не выдержала и тихо рассмеялась, вытирая слёзы. — Ты помнишь тот случай с омлетом? — спросил он, улыбаясь. — Как я могу забыть? — фыркнула она. — Ты сказал, что никогда не ел ничего более… эм… концептуального. До сих пор не могу понять, как ты уговорил меня на эту авантюру? — Именно! — подхватил Джамиль. — Это был самый твёрдый омлет в истории кулинарии, но я съел его весь. Потому что его приготовила ты. И это было самое вкусное, что я ел в своей жизни. Он посерьёзнел и посмотрел ей прямо в глаза. — Послушай меня внимательно, Бьян. Моя мать живёт в мире, где всё должно быть по полочкам, по правилам, по расписанию. В её мире нет места для спонтанности, для ошибок, для настоящего. А я хочу жить в реальном мире. В мире, где можно смеяться до слёз над глупостями, где можно обниматься на кухне, даже если там неидеальный порядок. И этот мир я хочу делить только с тобой. Он крепче сжал её руки. — Я не хочу Амины с её идеальным бизнесом и порядком. Я не хочу жены‑робота. Я хочу тебя. С твоими сомнениями, с твоей страстью к работе, с твоей способностью видеть свет даже там, где его почти нет. Бьян почувствовала, как внутри разливается тепло. Слова Джамиля были как бальзам на её израненную душу. — Я так боялась тебя потерять… — прошептала она. Джамиль притянул Бьян к себе и нежно поцеловал. Поцелуй был нежным, но уверенным — таким, что у Бьян перехватило дыхание. В этом поцелуе не было страсти напоказ, а была тихая, глубокая нежность, которая говорила больше любых слов. Он словно стирал все сомнения, страхи и упрёки, оставляя только тепло и ощущение полной защищённости. Когда Джамиль отстранился, Бьян смотрела на него широко распахнутыми глазами. В его взгляде больше не было тревоги — только безграничная любовь и твёрдая решимость. — Я не позволю никому, — тихо, но твёрдо произнёс он, — ни моей матери, ни Амине, ни кому‑либо ещё разрушить наше счастье. Ты — моя жена. Моя. И я буду защищать тебя и наш мир так же, как ты поддерживаешь меня каждый день. Бьян почувствовала, как по щеке скатилась слеза, но на этот раз — слеза облегчения. Она больше не была одна в этой борьбе. Рядом с ней стоял её муж, её опора, и вместе они были сильнее любых интриг и упрёков. Но у девушки осталось ещё одно незавершённое дело. — Сходишь со мной в одно место? — тихо спросила она. Джамиль на секунду нахмурился над вопросом Бьян, но почти сразу вспомнил, что пару лет назад она его уже задавала. И догадался, о каком месте спрашивала Бьян, и тут же кивнул. Поднявшись, предварительно закрыв дверь в дом, пара направилась в спальню, а если точнее, то к зеркалу. Подойдя к зеркалу, Бьян аккуратно коснулась прохладной поверхности, впитывая в него свою магию. По зеркальной глади пробежала рябь, словно по воде от брошенного камня, и поверхность пошла лёгкой дымкой. Протянув руку Джамилю, Бьян переплела их пальцы и шагнула прямо в зеркальную гладь. На мгновение их окутал прохладный туман, пахнущий озоном и старой магией, а затем мир вокруг взорвался красками и звуками. Они оказались посреди тихой улицы. Не в воспоминании, не в отражении, а на самой настоящей улице, как с деревянными домами, так и панельными. Лунный свет здесь был ярче, он серебрил высокую траву и капли росы на листьях. Воздух был густым, напоенным ароматами ночных цветов, влажной земли и спелых яблок. Стрекот сверчков здесь был не воспоминанием, а живой, оглушающей симфонией. Джамиль не мог избавиться от ощущения, что он уже видел это место, но никак не мог вспомнить. — Где мы? — всё‑таки спросил он. — В моей деревне, — тихо ответила Бьян, и в её голосе прозвучала такая нежность, что у Джамиля сжалось сердце. — Точнее, в том месте, где я выросла. Это не просто деревня. Это… отражение. Место, где живёт моя память. Она повела его по знакомой с детства улице. Вот покосившийся забор, за которым росла огромная старая вишня. В этом мире сейчас царила весна, и людей встречалось не так много. Улицы были почти пусты, лишь изредка вдалеке мелькал силуэт припозднившегося прохожего или слышался приглушённый смех из открытого окна. Воздух был неподвижен и пах влажной землёй, цветущей сиренью и дымом — кто‑то, видимо, топил баню. Бьян остановилась у знакомого поворота. Вот здесь, за углом, стоял её дом. Она не торопилась заходить, словно давая Джамилю время впитать атмосферу этого места. — Здесь я научилась быть сильной, — тихо сказала она, глядя на тёмные окна соседнего дома. — Здесь я поняла, что дом — это не стены, а люди, которые тебя любят. И что настоящая семья — это не про правила, а про поддержку. Джамиль молчал, но его рука, сжимавшая её ладонь, стала крепче. Он смотрел на эту тихую улицу, на старую вишню, и чувствовал, как внутри него что‑то переворачивается. Это было не просто путешествие в прошлое Бьян. Это было путешествие к истокам её силы. Они зашли на участок, стараясь не шуметь. Бьян помнила, что дом давно продали чужим людям, но, подойдя к дому, поняла, что он теперь никому не принадлежал. Заброшенный, с проломленной крышей и выбитыми окнами, он выглядел так, будто время и здесь оставило свой неизгладимый след. Краска на стенах облупилась, палисадник зарос сорняками, а крыльцо покосилось и, казалось, готово было рухнуть под собственной тяжестью. Это был не просто дом. Это был памятник ушедшей эпохе, молчаливый свидетель её детства. Бьян замерла на пороге, не решаясь сделать шаг. Джамиль остановился рядом, чувствуя, как от этого места веет не только грустью, но и воспоминаниями. — Он… пуст, — прошептала Бьян, и в её голосе прозвучала не только печаль, но и странное облегчение. — Я боялась, что увижу здесь чужих людей, чужую жизнь… но его просто бросили. Она подошла к окну и заглянула внутрь. В темноте угадывались очертания старой мебели, покрытой белыми простынями, словно дом уснул, ожидая возвращения хозяев, которые никогда не придут. Повернув голову в противоположную сторону улицы, Бьян глянула на дом Рады, который тоже пустовал. Ей казалось, что здесь замер даже смех. Улица, где когда‑то кипела жизнь, теперь застыла в немом оцепенении. Дом Рады, стоявший чуть поодаль, тоже пустовал. Его окна были заколочены досками, а палисадник, где когда‑то цвела пышная сирень, теперь зарос бурьяном. Это был не просто сонный посёлок. Это было кладбище воспоминаний. Бьян медленно отвернулась от окна своего старого дома. Она больше не чувствовала ни боли, ни тоски. Только тихую, светлую грусть и странное, новое для неё чувство — завершённость. — Они ушли, — тихо сказала она, глядя на тёмные окна дома Рады. — Все… Джамиль молча кивнул. Он не мог найти слов, чтобы описать то, что чувствовал. Он видел перед собой не просто свою жену. Он видел женщину, которая прошла через боль и потерю, но не сломалась, а стала только сильнее. Он видел королеву. Бьян сделала шаг назад, затем ещё один, не отрывая взгляда от тёмных окон. Осталось последнее место… Выйдя за калитку, Бьян в последний раз глянула на свой дом, в котором некогда царила любовь и смех. Да… Прошлое не вернуть, его нужно отпустить. Взяв Джамиля за руку, Бьян направилась по знакомому маршруту, но по такому ненавистному. Кладбище встретило их тишиной. Здесь не было ни мрачной торжественности, ни давящей тяжести. Только лунный свет, пробивающийся сквозь кроны старых деревьев, и мягкий ковёр из мха и прошлогодних листьев под ногами. Могилы ровными рядами уходили вдаль, и на каждой — маленький холмик, увенчанный простеньким деревянным крестом или каменной плитой. Бьян не нужно было спрашивать дорогу. Она шла уверенно, словно была здесь только вчера. Джамиль молча следовал за ней, чувствуя, как с каждым шагом воздух становится гуще, наполняясь воспоминаниями. Она остановилась у одной из могил. Крест немного покосился, могила заросла травой, но надпись на нём ещё можно было разобрать: «Морозов Николай Алексеевич. Любящему мужу, отцу и дедушке». Бьян опустилась на колени перед могилой, осторожно смахнула траву и листья с надписи. Её пальцы слегка дрожали, но в глазах больше не было слёз — только тихая печаль и благодарность. — Дедушка… — тихо произнесла она. — Я пришла не одна. Хочу познакомить тебя с человеком, который стал для меня опорой, когда я больше всего в этом нуждалась. Это Джамиль, мой муж. Джамиль тоже опустился на колени рядом с Бьян. Он не знал этого человека, но чувствовал, что дедушка Николай был для неё кем‑то невероятно важным. Аккуратно достав из кармана свою ручку, Джамиль плавным движением привёл надгробие в порядок. — Здравствуйте, — негромко сказал он, словно тот мог его услышать. — Спасибо вам за то, что вырастили такую удивительную женщину. Бьян много рассказывала о вас — о том, как вы учили её не сдаваться, верить в себя и видеть красоту в простых вещах. Я постараюсь быть достойным её. Бьян улыбнулась, глядя на Джамиля. В этот момент она отчётливо поняла, что он — часть её настоящего, а дедушка — часть прошлого, которое больше не тяготит, а лишь напоминает о том, какой путь она прошла. Они покинули кладбище в молчании. Когда они вышли за ворота, Бьян глубоко вдохнула ночной воздух и улыбнулась. Это была не натянутая, а искренняя, спокойная улыбка человека, который наконец‑то обрёл мир с самим собой. — Интересно, — пробормотала она. — Дедушка мог бы гордиться мной? Джамиль остановился, повернул Бьян к себе и, взяв её за плечи, посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде не было ни тени сомнения. — Он не просто мог бы, — твёрдо сказал он. — Он гордится тобой. Прямо сейчас. Бьян удивлённо моргнула, а потом на её губах появилась робкая, недоверчивая улыбка. — Правда? — Я в этом уверен, — кивнул Джамиль. — Посмотри, какой путь ты прошла. Ты не сломалась, когда мир вокруг рушился. Ты не озлобилась, когда тебя предавали. Ты нашла в себе силы любить, доверять, быть собой, даже когда все вокруг твердили, что ты «неправильная». Это ли не повод для гордости? Он легонько коснулся её щеки. — И я горжусь тобой не меньше. Каждый день. Бьян почувствовала, как к горлу подступает комок, но на этот раз это были не слёзы горя, а слёзы облегчения и тихой радости. Она обняла его, уткнувшись лицом в его плечо. — Спасибо, — прошептала она. — За то, что ты есть. Джамиль обнял её в ответ, крепко‑крепко, словно боясь, что она исчезнет. — А я благодарен судьбе за то, что она привела меня к тебе. Даже через все эти испытания. Они постояли так ещё немного, а затем Бьян отстранилась, вытирая глаза. В её взгляде появилась решимость. — Знаешь что? — сказала она, глядя на спящую деревню в последний раз. — Пора возвращаться. У нас дома коты голодные, а у меня появилась одна гениальная идея для ужина. Джамиль усмехнулся. — Надеюсь, это не будет тот самый «концептуальный» омлет? Бьян рассмеялась — звонко и счастливо. — Нет. На этот раз мы приготовим что‑то действительно ужасное. Специально для моей свекрови. Пельмени с шоколадом и вишнёвым соусом! Джамиль расхохотался. — Я в деле! Это будет кулинарный терроризм! Взявшись за руки, они пошли обратно к тому месту, где в воздухе мерцал портал. Домой. В их настоящий дом, где их ждали пушистые хулиганы и целая жизнь впереди. Жизнь, которую они будут строить вместе, по своим собственным правилам. А Бьян, наконец‑то, почувствовала себя свободной. Она больше не вернётся сюда — ни в этот посёлок, ни в этот город, ни в этот мир. Её теперь здесь больше ничего не удерживает. Покидая кладбище, ребята не заметили, как рядом с могилой стоял знакомый силуэт. Морозов Николай Алексеевич, в той самой старенькой вязаной кофте, что так любила его жена, смотрел им вслед с мягкой улыбкой. Его фигура слегка мерцала в лунном свете, но была удивительно чёткой — словно он на мгновение прорвался сквозь грань миров, чтобы увидеть внучку такой, какой всегда мечтал её видеть: сильной, любимой и свободной. Он смотрел вслед своей внучке и её мужу. В его глазах не было ни печали расставания, ни горечи. Только безграничная, тёплая гордость и тихая радость. Он видел её там, у надгробия. Видел, как она повзрослела. Видел, какой сильной и светлой она стала. И видел рядом с ней мужчину, который смотрел на неё так, как когда‑то он сам смотрел на свою любимую — с восхищением, нежностью и твёрдой уверенностью, что готов защитить этот мир ради неё. Морозов медленно поднял руку и коснулся нагрудного кармана своего плаща — того самого, где он когда‑то носил конфеты для маленькой Бьянки. И на вопрос девушки тихо ответил одним простым словом: — Всегда.

***

Утро встретило молодых супругов мягким солнечным светом, пробивавшимся сквозь шторы. Бьян открыла глаза и на мгновение замерла, впитывая ощущение лёгкости и свободы, которое не испытывала уже давно. Рядом мирно спал Джамиль, его дыхание было ровным и спокойным. Она осторожно провела рукой по его щеке, и он тут же приоткрыл глаза, улыбнулся: — Доброе утро, — прошептал он, перехватывая её руку и целуя ладонь. — Ты выглядишь… другой. — Я чувствую себя другой, — призналась Бьян. — Словно сбросила какой‑то тяжёлый груз. Вчерашний день многое изменил. Джамиль сел на кровати, внимательно посмотрел на неё: — И что теперь? — Теперь я хочу жить, — твёрдо сказала Бьян. — По‑настоящему. Без оглядки на чьи‑то ожидания. Я хочу строить нашу семью так, как мы с тобой решили, а не так, как кто‑то считает «правильным». В этот момент в дверь спальни тихонько поскреблись, и раздался голос Грима: — Эй, голубки, вы там не собираетесь вечно валяться? У нас, между прочим, кризис! В миске пусто, а Верная уже третий раз пытается поймать солнечный зайчик вместо завтрака. Бьян рассмеялась и вскочила с кровати: — Идём, герой‑голодающий. Сейчас всех накормим. Когда они вышли на кухню, Грим важно восседал на столе, а Верная лениво потягивалась на подоконнике. — Ну наконец‑то! — провозгласил Грим. — А я уж думал, вы решили устроить марафон обнимашек на весь день. Верная лишь фыркнула и спрыгнула на пол, демонстративно потягиваясь и выгибая спину. Затем, не спеша, подошла к мискам и уставилась на них с видом оскорблённого достоинства. — Видите? — Грим ткнул лапой в сторону подруги. — Даже Верная теряет терпение. А ведь она обычно такая терпеливая! Бьян, всё ещё улыбаясь, направилась к холодильнику: — Ну‑ну, кто тут у нас такой нетерпеливый? Сейчас всё будет. И даже с дополнительной порцией тунца для одного особо требовательного фамильяра. — О, теперь я точно понимаю, почему Джамиль на тебе женился, — важно заявил Грим. — Ты умеешь ценить истинные достоинства. Джамиль рассмеялся и подошёл к Бьян, чтобы помочь достать продукты. И именно в этот момент в дверь постучали. Звук был уверенным, громким и, что самое неприятное, — знакомым. Бьян и Джамиль переглянулись. Улыбка медленно сползла с лица девушки, уступая место усталой обречённости. Грим, который уже предвкушал завтрак, замер с поднятой лапой. — О нет, только не это, — простонал он. Верная перестала потягиваться и насторожила уши. Бьян глубоко вздохнула, расправила плечи и направилась к двери. Джамиль молча последовал за ней, встав чуть позади. Его присутствие ощущалось как тёплая, нерушимая стена за её спиной. Бьян открыла дверь. На пороге стояла Хадиджа. Но сегодня она была не одна. Рядом с ней, в элегантном бежевом платье и с идеальной укладкой, стояла Амина. Её губы были изогнуты в снисходительной, почти победной улыбке. — Доброе утро, — пропела Амина сладким голосом. — Наконец‑то, — недовольно пробормотала Хадиджа, попытавшись войти внутрь. — Все спите? Но Хадидже не дали пройти дальше порога. Джамиль упёрся рукой в дверной косяк, преграждая ей путь. Его поза была расслабленной, но взгляд — твёрдым, как гранит. — Доброе утро, дамы, — произнёс он ровным, холодным тоном. — Мы вас не ждали. Хадиджа попыталась было протиснуться мимо него, но Джамиль не сдвинулся ни на миллиметр. Он был выше и шире её в плечах, и сейчас эта разница ощущалась особенно остро. — Джамиль, сынок, отойди, — попыталась надавить на материнский авторитет Хадиджа, но в её голосе проскользнули нотки неуверенности. Она не привыкла к такому отпору. — Я не сынок, когда вы приходите без приглашения и пытаетесь нарушить покой моей семьи, — отрезал Джамиль, не сводя с неё глаз. — Вы на пороге. И дальше порога вы не пройдёте. Я молчу о том, что ты осмелилась прийти в наш с Бьян дом с ней. Джамиль небрежно кивнул в сторону Амины. Амина, стоявшая за спиной Хадиджи, перестала улыбаться. Её лицо вытянулось от удивления и досады. Она явно не ожидала, что её «идеальный» Джамиль будет так рьяно защищать свою «неправильную» жену. Хадиджа побледнела, но быстро взяла себя в руки: — Ты что, совсем с ума сошёл? — прошипела она. — Я твоя мать, и я имею право… — Право? — перебил её Джамиль, и в его голосе зазвучала сталь. — Право приходить без предупреждения, унижать мою жену, навязывать нам свои правила? Нет, мама. У вас нет такого права. Ни у тебя, ни у Амины. Амина сделала шаг вперёд, пытаясь смягчить ситуацию: — Джамиль, дорогой, мы просто хотели… — Ничего не хочу слышать, — твёрдо сказал Джамиль. — Вы обе прекрасно знаете, как мы с Бьян к вам относимся после всего, что произошло. Ваши «визиты», ваши «советы», ваши попытки нас рассорить — с этим покончено. Я ещё молчу о том, что вы попытались учинить на свадьбе. Бьян, стоявшая позади Джамиля, почувствовала, как внутри разливается тепло. Она осторожно положила руку на плечо мужа, поддерживая его. Хадиджа, поняв, что её уловка больше не действует, перестала скрывать своё презрение в голосе. — Ладно, но нам нужно поговорить. Это дело касается вас всех. Джамиль глянул на Бьян, безмолвно спрашивая разрешения. Бьян не хотела, чтобы Амина переступала порог их дома, но ей было интересно послушать, какую ещё ересь придумали эти двое. Кивнув, Бьян позволила пропустить женщин в дом. Джамиль слегка кивнул в ответ на кивок Бьян, но не убрал руки с дверного косяка — словно подчёркивал, что разрешение дано лишь условно. — Хорошо, — произнёс он. — У вас пять минут. Говорите, что хотели, и уходите. Хадиджа и Амина переглянулись. В глазах Амины мелькнуло что‑то вроде триумфа — будто она только что выиграла невидимый раунд. Они вошли в квартиру, но Джамиль остался стоять у двери, всем видом показывая: он не собирается пускать ситуацию на самотёк. Бьян отошла в сторону, стараясь держаться спокойно, хотя внутри всё сжималось от напряжения. Она скрестила руки на груди и встала рядом с мужем — так, чтобы видеть обоих гостей, но при этом не терять контакта с Джамилем. Грим, до этого момента сидевший на столе, спрыгнул на пол и демонстративно устроился прямо у ног Хадиджи. Он поднял хвост трубой и уставился на женщину с выражением, которое можно было бы назвать «вызывающим», если бы речь шла о человеке. Верная, в свою очередь, запрыгнула на спинку дивана и оттуда наблюдала за происходящим, слегка прищурившись. — Итак? — Джамиль не стал тратить время на любезности. — Что за срочное дело, которое потребовало столь раннего визита? Хадиджа расправила плечи и заговорила, стараясь придать голосу торжественности: — Мы пришли, чтобы обсудить свадьбу Амины и Джамиля. В гостиной повисла такая тишина, что стало слышно, как где‑то вдалеке капает вода из крана. Джамиль медленно моргнул, словно не веря своим ушам. Бьян почувствовала, как пальцы мужа на её плече напряглись, превращаясь в сталь. Грим у ног Хадиджи издал низкий, утробный рык, больше похожий на звук заведённого мотоцикла, чем на кошачье урчание. Верная на спинке дивана выгнула спину дугой, и её тихое шипение прорезало воздух. — Что ты сказала? — голос Джамиля был обманчиво спокоен. Таким тоном обычно говорят перед тем, как разразиться бурей. — Ты всё расслышал верно, — кивнула девушка. — Ты женился на Бьян, твоя прихоть исполнилась, но пора теперь и о корнях подумать. Я наблюдала за тем, как Бьян справляется с домашними делами, и могу с уверенностью сказать, что она не создана для этого. Ни хозяйство вести, ни детей рожать… Поэтому, сынок, ты женишься на Амине. Ты сейчас поднялся по работе, и тебе перейдёт семейный бизнес Амины, поэтому по нашим законам ты сможешь содержать двух жён. Аминочка и умница, и хозяйственная, и внучков готова нам родить… Если тебе так хочется, то можешь оставить Бьян первой женой. Джамиль побледнел, но тут же выпрямился, расправил плечи и сделал шаг вперёд — так, чтобы полностью закрыть собой Бьян. — Ты сейчас серьёзно? — его голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Предлагаешь мне взять вторую жену? И считаешь, что это нормально? Хадиджа же стояла с высоко поднятой головой, явно не понимая, почему её блестящий план встречает сопротивление. — Это не прихоть, — твёрдо сказала она. — Это забота о будущем семьи. О продолжении рода. О традициях, которые мы обязаны чтить. Бьян почувствовала, как к горлу подступает комок. Она хотела что‑то сказать, но Джамиль слегка сжал её плечо, давая понять: сейчас его очередь. — Традиции? — переспросил он с горькой усмешкой. — Ты говоришь о традициях, но забываешь о главном: о любви, уважении, верности. Я женился на Бьян, потому что люблю её. Потому что хочу прожить с ней всю жизнь. И никакая «вторая жена» не изменит этого. Хадиджа поджала губы: — Любовь — это прекрасно, но семья — это ответственность. Ты должен думать не только о своих чувствах, но и о благе рода. Амина — подходящая партия: она из хорошей семьи, воспитана, умеет вести хозяйство… — А Бьян, значит, не умеет? — перебил её Джамиль. — Ты хоть раз видела, как она готовит? Как создаёт уют в нашем доме? Как заботится обо мне? Ты судишь о человеке, даже не пытаясь его узнать. Ты видишь только то, что хочешь видеть: происхождение, статус, выгоду. Но ты не видишь главного — нашей любви. Грим, до этого момента молча наблюдавший за происходящим, громко мяукнул: — Да сколько можно?! — возмущённо заявил он. — Эти две дамы совсем не понимают, что такое настоящая семья! Семья — это когда тебя кормят вовремя, гладят по шёрстке и не пытаются устроить политический заговор за завтраком! Верная одобрительно мурлыкнула и спрыгнула с дивана, подошла к Бьян и потёрлась о её ногу, словно говоря: «Мы с тобой, не переживай». Бьян слегка улыбнулась, наклонилась и погладила Верную. Затем выпрямилась и посмотрела прямо в глаза Хадидже: — Я не претендую на ваше одобрение, — спокойно сказала она. — Мне достаточно любви и поддержки Джамиля. И я благодарна ему за то, что он выбрал меня. За то, что видит во мне не «хозяйку» или «продолжательницу рода», а любимую женщину. Хадиджа открыла рот, чтобы возразить, но Джамиль поднял руку: — Мама, послушай меня внимательно, — его голос звучал твёрдо и решительно. — У нас с Бьян будет семья. Наша семья. И мы будем строить её так, как считаем правильным. Без твоих сценариев, без твоих расчётов. Если ты хочешь быть частью нашей жизни — научись уважать наш выбор. Иначе… иначе нам действительно лучше держаться на расстоянии. Амина резко шагнула вперёд, её глаза сверкнули от негодования. Она больше не пыталась изображать любезность — маска слетела, обнажив истинные чувства. — Ты что, не понимаешь, от чего отказываешься? — выпалила она, обращаясь к Джамилю. — Я — твой шанс! Шанс на настоящую семью, на уважение, на будущее! А она… — Амина презрительно кивнула в сторону Бьян, — …просто временная прихоть! Ты думаешь, с ней ты будешь счастлив? Посмотри на неё! Она даже не из нашего круга! Бьян вздрогнула, но не отвела взгляда. Джамиль крепче сжал её плечо, словно защищая от ядовитых слов. — Амина, хватит, — голос Джамиля был холоден как лёд. — Ты переходишь все границы. Я сделал свой выбор. И я счастлив. С Бьян. И никто — ни ты, ни мама — не заставит меня изменить решение. Хадиджа попыталась вмешаться, но Джамиль остановил её жестом. — У вас было пять минут. Они истекли. Прощайте. Он демонстративно открыл дверь и отступил в сторону, давая понять, что разговор окончен. Но Амина явно не собиралась просто так сдаваться. Амина ринулась на Бьян, её лицо исказилось от ярости, а руки потянулись к девушке, словно желая причинить боль. Но не успела она сделать и шага, как Джамиль молниеносно перехватил её за запястье, сжав так сильно, что Амина вскрикнула. — Не смей, — его голос был низким, утробным, в нём слышалась неприкрытая угроза. — Даже не думай прикасаться к ней. Амина попыталась вырваться, но хватка Джамиля была железной. В её глазах мелькнул страх, смешанный с ненавистью. — Ты пожалеешь! — прошипела она. — Ты ещё приползёшь ко мне, когда эта… эта простушка тебе надоест! А ты… Амина гневно посмотрела на Бьян, её глаза метали молнии. — А ты… ты просто никто! Пустое место! Думаешь, если он тебя сейчас защищает, так будет всегда? Мужчины непостоянны! Сегодня он любит, а завтра… — она не договорила, потому что Джамиль с силой сжал её руку, заставив поморщиться от боли. — Хватит, — его голос был тихим, но в нём звенела такая сталь, что даже Грим перестал фыркать. — Ты сейчас же уйдёшь. И если я ещё раз увижу тебя рядом с моим домом или с моей женой, я за себя не ручаюсь. Это не угроза. Это обещание. Амина дёрнулась, но поняла, что сопротивление бесполезно. В глазах Джамиля не было ни капли жалости или сомнения. Только холодная решимость. Хадиджа, до этого момента стоявшая в оцепенении, наконец пришла в себя. Она схватила Амину за другую руку и потянула её к выходу. — Идём, дорогая. Мы уходим. Видишь, они оба… потеряли рассудок. Она бросила на сына и Бьян взгляд, полный яда и разочарования, и буквально вытолкнула Амину за порог. Но напоследок Амина крикнула: — Смотри и оглядывайся, Бьян! Клянусь, я тебя со свету сведу! Чтобы ты испытала ту же боль, что и я! Не дожидаясь ответа, Джамиль захлопнул дверь. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на деревянное полотно так, будто ожидал, что они вернутся. В квартире повисла гнетущая тишина. Бьян чувствовала, как бешено колотится сердце. Она сделала шаг к мужу и осторожно коснулась его руки. Джамиль вздрогнул, словно выходя из транса, и резко обернулся. Его лицо было напряжено, но, увидев Бьян, он тут же смягчился. Он притянул её к себе и обнял так крепко, что у неё перехватило дыхание. — Ты в порядке? — хрипло спросил он, зарываясь лицом в её волосы. Бьян кивнула, прижимаясь к нему всем телом. — Теперь да. Грим, который всё это время сидел на полу с видом оскорблённой невинности, громко мяукнул: — Ну наконец‑то! Я думал, они никогда не уйдут! У меня уже лапы затекли ждать! А завтрак? Кто‑нибудь помнит про завтрак? Верная спрыгнула с дивана и подошла к мискам, демонстративно ударяя по ним хвостом. Джамиль тихо рассмеялся, отпуская Бьян. Он посмотрел на своих фамильяров и покачал головой. — Да‑да, сейчас будем кормить армию защитников домашнего очага. Он подмигнул Бьян, и она улыбнулась в ответ. Напряжение медленно отпускало её. Она посмотрела на мужа и поняла: что бы ни случилось дальше, они справятся. Вместе. Потому что теперь у них есть не только любовь, но и настоящая семья — та, которую они выбрали сами. Бьян глубоко вздохнула и посмотрела на Джамиля. — Знаешь, — сказала она тихо, — я больше не боюсь. Ни их, ни их слов. Потому что у меня есть ты. Джамиль поцеловал её в макушку. — А у меня есть ты. И это главное. Грим фыркнул: — Ну всё, опять эти телячьи нежности! А как же тунец? Кто‑нибудь помнит про бедного, голодного кота? Верная согласно мурлыкнула, и все рассмеялись. Этот смех словно смыл последние капли тревоги. Впереди был новый день — их день, свободный от чужих ожиданий и интриг. День, который они проживут так, как решат сами. — Кстати говоря, – неожиданно спохватилась Бьян. — А что она пыталась сделать на нашей свадьбе?

***

Амина в ярости кричала в своей комнате, швыряя на пол всё, что попадалось под руку. Фарфоровая статуэтка, подаренная кем‑то из ухажёров, разлетелась на осколки, но это не принесло облегчения. В груди клокотала такая злоба, что казалось, ещё немного — и она задохнётся. — Ненавижу! — прорычала она, пиная ни в чём не повинный пуфик. — Как он мог?! После всего, что было! После всех моих ожиданий! Ты пожалеешь, Бьян! Я уничтожу тебя! Ты ещё будешь умолять меня о пощаде! Хадиджа шикнула на неё, начиная раздражаться от чужих криков, и попыталась схватить её за руку. — Амина, прекрати! Ты только усугубляешь ситуацию. Джамиль никогда не простит такого унижения. — Мне всё равно! — Амина вырвала руку, её глаза были красными от слёз и гнева. — Он мой! Мой! А эта… эта выскочка украла его у меня! Я не успокоюсь, пока не увижу, как она страдает! В любой другой ситуации Хадиджа бы что‑то придумала, но сейчас всё было иначе. То, как Джамиль был готов отречься от общения с ней, его холодный, непреклонный тон и этот взгляд, полный разочарования, — всё это выбило почву у неё из‑под ног. Впервые за долгие годы она почувствовала не власть, а страх. Страх потерять любимого сына, который был серьёзно настроен. Она молча смотрела на бушующую Амину, и в её глазах не было привычного огня. В них была пустота. Она видела не просто истерику своей любимицы, а крах собственных надежд. Её план, который казался таким безупречным, рассыпался в прах. И виновата в этом была не только Бьян. Хадиджа медленно опустилась в кресло, стоявшее у туалетного столика. Её плечи поникли. — Хватит, Амина, — её голос был тихим, почти безжизненным. — Ты права. Он твой. Но… он больше не наш. Амина замерла с занесённой для удара рукой, удивлённо глядя на свекровь. Она ожидала криков, новых планов, но не этого смирения. — Что?.. Что вы говорите? — прошептала она. Хадиджа подняла на неё усталый взгляд. — Я говорю, что мы проиграли. Не Бьян. Мы. Мы проиграли его доверие. Его уважение. Я… я потеряла сына сегодня. Я больше тебе не помощник. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только всхлипами Амины. — Вы… Вы бросаете меня? Ну и ладно! Пошла вон! Я сама добьюсь своего! И без вашей помощи справлюсь! Хадиджа медленно поднялась с кресла. В её взгляде не было ни обиды, ни гнева — лишь бесконечная усталость. Она посмотрела на разбитую комнату, на красное, заплаканное лицо Амины, и покачала головой. — Поступай как знаешь, — тихо сказала она. — Но помни: Джамиль не из тех, кто прощает предательство. А то, что ты задумала… это именно оно. Она развернулась и вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Звук её шагов в коридоре был единственным, что нарушало повисшую тишину. Амина осталась одна. Её ярость, лишившись поддержки Хадиджи, превратилась в глухую, холодную ненависть. Она подошла к окну и посмотрела на город. В её голове больше не было криков — только чёткий, выверенный план. — Сама справлюсь, — прошептала она своему отражению в стекле. — И ты, Бьян, очень скоро пожалеешь, что перешла мне дорогу.