4. Взгляни на этот свет

переступи черту

впервые за сто лет

взгляни на красоту, взгляни на этот свет

шагая в темноту

♫ Сплин — Скажи

      Дождь начался как легкая морось, но постепенно усиливался, превращаясь в назойливый ливень, стекал по стеклам окон, оставляя на них извилистые узоры, и блестел на мокрых мостовых, отражая тусклый свет фонарей. Старые кирпичные здания выступали из сумрака, словно призраки, кое-где на дверях висели гирлянды из искусственной паутины или тыквы-фонари Джека. Ветви лишенных листвы деревьев качались на ветру с тихим шелестом.       Черный фасад дома Блэков казался еще темнее на фоне сумерек. Его окна выглядели пустыми глазницами.       Тонкс аппарировала в один из ближайших безлюдных переулков, и ее волосы, сегодня темно-фиолетовые, почти сливающиеся с сумеречным небом, мгновенно намокли, прилипая к лицу. Фыркнув, она встряхнула головой, направляясь к пустому для магглов месту между домами номер 11 и 13.       После всего случившегося она много думала. Снова присматривалась к Люпину, будто искала в нем что-то новое, чего еще не видела, прислушивалась к себе, к собственным чувствам — что-то внутри расцветало, но что, она не знала. Или не знала этому названия. Или знала, но не была уверена. Или была уверена, но…       «Но» повисало в воздухе противной сыростью.

***

      Камин на кухне приветливо потрескивал. Длинный стол был уставлен разнообразной едой — жаркое из баранины, картофель с розмарином, тыквенный хлеб, яблочный пирог… Тонкс не была голодной, но, войдя сюда, мгновенно проголодалась.       — Вот и ты! — первым поприветствовал ее Сириус.       Помахав рукой сразу всем, она села рядом с Люпином и потянулась за ароматно дымящейся тарелкой.       — Что ж, давайте к делу, — прокаркал Аластор. — У меня есть информация от моих источников, — он постучал пальцем по лежащей на столе карте Лондона, — за последнюю неделю активность прихвостней Волдеморта значительно возросла в северо-восточном секторе. Кроме того, есть подозрения, что они вербуют магглорожденных.       — Зачем? — удивилась Тонкс.       — Во-первых, — мрачно сказала Гестия, — ради пропаганды. Тот-Кого-Нельзя-Называть демонстративно показывает, что даже те, кого презирают Пожиратели Смерти, переходят на его сторону. Во-вторых, магглорожденные в рядах Пожирателей — пушечное мясо, расходный материал, они нужны для самых опасных заданий, где жаль проливать чистую кровь. В-третьих — это способ посеять недоверие: если когда-то в связи с Сама-Знаешь-Кем подозревали исключительно чистокровных, и, реже, полукровок, то теперь врагом может быть кто угодно.       — И это значит, что наша задача теперь усложняется вдвойне, — произнес Артур.       — Но как они их вербуют? — спросила Молли.       Муди хмыкнул.       — У них разные методы. Обещания власти, богатства, защиты. Запугивание. Иногда, думаю, просто Империус.       — Значит, нам нужно усилить наблюдение за этими районами, — сказал Сириус, указав на то же место на карте, что и Аластор. Ремус согласно кивнул.       — Кроме того, — продолжил Артур, — Хогвартс. Долорес Амбридж, которая теперь генеральный инспектор…       — Жаба, — выплюнула Гестия.       — Она связана с Сами-Знаете-Кем? — насторожилась Тонкс.       — По моим данным — нет, — неожиданно ответил Муди. — Она человек Фаджа, хотя на самом деле, думаю, она сама за себя и с радостью подсидит Фаджа, если появится возможность. Пока что она просто продолжает уверять детей, что все в порядке, никакого Волдеморта нет, а Гарри спятил. Но вряд ли пока что она — главная проблема. Мундунгус, что у тебя?       Флетчер наскоро доел кусочек пирога.       — Один из моих осведомителей видел, как Нотт-старший выходил из заброшенного дома в Клеркенвелле полторы недели назад. А еще заметно участились подозрительные поставки в «Борджин и Бёркс», причем всегда под усиленной охраной, словно они перевозят что-то очень ценное.       — Клеркенвелл, значит, — пробормотала Гестия себе под нос, находя указанную область на карте.       — Возможно, там их штаб-квартира или тайник, — предположил Сириус.       — Гестия, Клеркенвелл на тебе, — подытожил Муди. — Проверишь, что там и как. Мундунгус, ты продолжаешь слежку за «Борджин и Бёркс». Тонкс, — он перевел на нее свой глаз, — ты установишь связь с Хогвартсом. Напишешь Гермионе, Рону или Джинни, подпишешься, как их подруга, вряд ли кто-то что-то заподозрит, особенно если использовать шифр. Что до патрулей — Артур и Стерджис; Стерджис в курсе, он пришел бы на собрание, но у него дела в Министерстве. Особое внимание — на северо-восток. Всем все ясно?       Все кивнули, даже миссис Уизли, которая не участвовала в делах Ордена.       — Отлично, — Аластор свернул карту. — Спасибо за ужин, Молли. Было очень вкусно.

***

      Постепенно все разошлись, но Ремус не спешил уходить, и Тонкс тоже. Она делала вид, что крайне занята пудингом в своей тарелке, Люпин о чем-то вполголоса переговаривался с Сириусом, а потом Сириус вдруг сообщил, что устал и намерен лечь спать — Дора заподозрила, что специально, слишком картинно он потянулся. Как бы там ни было, они с Ремусом остались на кухне наедине.       Тонкс снова много думала о Люпине, и поняла, что ему было очень тяжело не только из-за ликантропии, но и когда все друзья в одночасье исчезли — умерли или предали. Самые близкие люди, даже ближе семьи. Нимфадоре трудно было представить кого-то ближе семьи — у нее не было таких близких друзей, которым она доверяла бы больше, чем родственникам. Она любила товарищей из Ордена, любила ходить по магазинам с Гестией, любила иногда пить вместе со Стерджисом, но лучшим другом считала родного дядю — ей было очень сложно доверять кому-то, кроме тех, с кем ее связывали кровные узы. Даже в школе у нее не было настоящих друзей. Она веселилась вместе с подругами со своего факультета, была душой компании, но не сохранила эту дружбу навеки.       Какая же она на самом деле маленькая по сравнению с другими членами Ордена, и особенно — по сравнению с Люпином. Как ни крути, а для них всех она — ребенок. Для Сириуса, который помнил Дору новорожденным младенцем. Для Аластора, который всех априори считал неразумными детьми. Для Снейпа, что учил ее с первого курса. Для Гестии, что опекала Нимфадору, как могла. Для Стерджиса, который пусть и был невыносимым иногда, но все равно защитил бы Тонкс при надобности без раздумий. Для Кингсли, для всех Уизли… И для Люпина — тоже. Какие у нее, Нимфадоры, горести? То, что папа был вынужден уволиться с работы? Ремус вообще не может найти работу. То, что ее дядю арестовывали? Ремус думал, что его лучший друг стал причиной смерти трех других его лучших друзей. То, что у нее сумасшедшая тетка, желающая ее убить? По поводу оборотней многие высказываются, что те недостойны жизни. Ремусу намного хуже, чем ей, тяжелее и труднее — но именно он утешал ее снова и снова, а не наоборот.       Она изо всех старалась доказать, что уже взрослая, но чувствовала, что для них ее попытки казаться старше умилительны, как если бы маленькая девочка залезла на табуретку и начала читать стихи. Вот только Тонкс даже в детстве не желала декламировать гостям детские стихи из «Сказок матушки Гусыни», вместо этого начиная цитировать Эдгара По или Шекспира. Мамины гости краснели и бледнели — особенно когда Тонкс приступала к пересказу своей любимой «Маски Красной Смерти», и, раз Нимфадора вела себя так в пять лет, то в двадцать два года тем более не собиралась оставаться ребенком.       — Сегодня Хэллоуин, — сказала она, чувствуя себя глупо.       Люпин кивнул. Запоздало Тонкс вспомнила, что именно в ночь на Хэллоуин когда-то убили Лили и Джеймса Поттеров.       Чтобы разрядить обстановку, Дора подняла руку, заставляя свою кожу на ладони покрыться зеленой чешуей.       — Как тебе такой костюм? — хихикнула она.       — Неплохо, — оценил Ремус.              — Однажды, еще в Хогвартсе, гуляла ночью после отбоя, услышала шаги Филча — и представь себе его удивление, когда он зашел за угол коридора и увидел самого себя! Мадам Помфри потом неделю его откачивала и поила успокаивающими отварами, — Тонкс снова рассмеялась. — А однажды я превратилась в Снейпа и призналась в любви Трелони. А потом спряталась. Ну и Трелони нашла настоящего Снейпа… потом у него целый месяц глаз дергался.       Ремус покачал головой, не в силах сдержать смешок.       — Правда, так просто скопировать человека сложно, — призналась Тонкс. — Надо знать не только его внешность, но и характер. Изучить его, что ли… Филча я топорно скопировала, ему хватило самого факта похожести, чтобы перепугаться, а Снейпа я специально долго рассматривала и пыталась понять, какой он, какие у него привычки, как он двигается, как говорит. Трелони поверила, что это он, представляешь?       Хорошо, что та шалость Тонкс закончилась хорошо — теперь она понимала всю глупость и дерзость своего поступка. Хорошо, что Трелони ничего не чувствовала к Снейпу, а Снейп — к ней, но тогда Дора была слишком бесшабашной, чтобы задумываться о последствиях своих действий. Потом она извинилась перед профессором Прорицаний, и перед Снейпом извинилась, причем даже искренне, но только спустя пару лет осознала, что все могло кончиться плохо, гораздо хуже, чем месяц отработок после занятий, когда ей приходилось нарезать слизней.       В подростковом возрасте все сходят с ума, так или иначе. Каждый подросток склонен преувеличивать свои проблемы, каждому кажется, что он один такой — непонятый, оригинальный, страдающий больше остальных, гонимый обществом или же идущий против системы. Есть крайности — либо забиться в угол и резать вены ложкой, либо с громким смехом врываться в серую массу ярким лучиком света и пытаться изменить мир, перевернуть вековые устои и все прогнуть под себя. Тонкс впадала во вторую крайность — до сих пор. У нее уже не было ощущения своей исключительности, она не была столь ранимой, как в шестнадцать лет, но ей все равно хотелось все изменить — если не весь мир, то хотя бы малую его часть.       — Я так и подумал, — тихо сказал Ремус. — Твоя магия — не просто смена облика. Это глубокое понимание людей. Возможно, Трелони поверила тогда, потому что ты уловила в Снейпе что-то, что он сам тщательно скрывает.       — Ну-у, — смутилась Дора. — Это не так сложно, это как… Как когда ты вслух произносишь чье-то имя, чтобы услышать, как оно звучит. А я вот так превращаюсь в людей, которые мне нравятся. В детстве в маму превращалась, в папу, в Сириуса… Потом — в подруг. Иногда подруги меня просили сходить сдать за них Заклинания, потому что мне хорошо давались Заклинания, лучше всех в классе. Флитвик потом ругался, но узнал меня он всего дважды, — Нимфадора снова весело рассмеялась. — И когда я превращаюсь в людей, я лучше их понимаю, что ли. Мне проще понять, о чем они думают.       Когда она превратилась в Гестию — та сначала испугалась, а потом заявила, что ей пора поменять прическу, так как, увидев себя со стороны, решила, что нынешняя укладка ей не идет. Когда Тонкс превратилась в Стерджиса — исключительно чтобы его позлить — он долго ругался, но не от злости, а от испуга, и восхищенно смотрел на подругу, возможно, впервые испытав к ней уважение. Аластор сам однажды попросил Нимфадору превратиться в него, долго рассматривал собственное лицо (исключая его волшебный глаз), а потом одобрительно хмыкнул и кивнул, сделав какие-то понятные только ему выводы.       Люпин слушал ее с улыбкой, и Тонкс решилась.       — Я вообще часто меняла внешность… Да хотя бы так.       Она внимательно уставилась на него, пристально изучая лицо — каждую черточку, до последнего шрама, до последней морщинки возле глаз. А потом начала меняться — волосы потеряли яркий розовый цвет и стали короткими, лицо изменило черты, и спустя минуту на Ремуса смотрело его зеркальное отражение — Тонкс постаралась скопировать все, что могла. Выглядело это наверняка странно и дико, но Нимфадору это не волновало. Она радостно улыбнулась — на лице Люпина такая улыбка тоже могла выглядеть странно — и вернула себе свое лицо.       Он изумленно уставился на нее.       — Ты… ты просто поразительна, — его голос прозвучал почти благоговейно. — Я никогда не перестану удивляться этому.       — В детстве я не могла контролировать свою магию, — медленно продолжила Нимфадора. — Я меняла цвет волос, глаз и даже кожи постоянно, и родителям приходилось скрывать меня от магглов, пока я не поняла, что нельзя меняться на глазах у других. Я знаю, что это глупо сравнивать с ликантропией, но это тоже… особенность. И не делает меня хуже. И тебя твоя особенность не делает хуже! — уверенно заявила она. — Наоборот, Ремус, мне кажется, что я еще не встречала человека лучше тебя.       Кончики розовых волос Тонкс покраснели — что за чушь она несла? Взгляд Люпина снова стал печальным.       — Твоя метаморфомагия — это дар, Дора, — сказал он. — Моя ликантропия — это проклятие. На самом деле… я никогда не встречал такую, как ты. Думал, что никогда не встречу. Ты… яркая, красивая… светлая… юная… — он едва заметно улыбнулся краем губ. — Ты невероятная. Я счастлив уже потому, что знаю тебя. И…       В гостиной тикали часы. Тонкс только сейчас услышала этот звук.       — …я люблю тебя, — сказал Люпин. — Прости, я… не мог больше сдерживаться.       Глаза Доры широко распахнулись.       — Но ты же сам сказал, что тогда у нас было не свидание…       — Тогда это действительно не было свиданием. Но мои чувства к тебе не исчезли, наоборот, они только усиливались с каждым днем. И все-таки — я оборотень, я намного старше тебя и я не могу предложить тебе то, чего ты заслуживаешь. Не нужно ничего отвечать, просто знай, и все.       Тонкс мотнула головой.       — Ты не так уж сильно меня старше! Меня не волнует, что ты оборотень! Есть аконитовое зелье! Есть способы с этим бороться!       — Аконитовое зелье не делает меня нормальным в глазах мира, — в его глазах отразилась безнадежная нежность. — Прости. Не стоило начинать этот разговор.       Не стоило. Нимфадора мысленно с ним согласилась, сердито нахохлившись, зато ей окончательно стало понятно, что он к ней чувствует. Он ее любит, на самом деле любит, ей не показалось, но изо всех сил старается оттолкнуть, потому что он — оборотень, и не так важно то, что он опасен во время превращений, как-то, что для магического сообщества он и вправду изгой.       — Но что… что если ты тоже… мне нравишься? — тихо спросила она.       — Нравлюсь? — он искренне удивился. Тонкс даже стало немного смешно.       — Почему нет? Ты добрый. Ты спокойный, — она задумчиво наморщила лоб, — Ты любишь и ценишь своих друзей, всем желаешь добра, умеешь объяснять, умеешь утешать и поддерживать, умеешь находить нужные слова, готов на все, чтобы спасти того, кто тебе дорог — я это давно вычислила, а теперь превратилась в тебя и поняла окончательно.       — Я… — Люпин откровенно растерялся. — Я не знаю, что сказать. Ты… ты видишь во мне то, чего не вижу я сам.       — Разве только я? Сириус, которому в принципе плевать на многих, кроме самого себя и близких людей, ради тебя пошел на риск и стал анимагом, значит, ты того стоишь. Он любит рисковать, но подвергать себя опасности из-за кого попало не стал бы, я знаю. Он считает тебя лучшим другом — тем более сейчас, когда Джеймс мертв, а Питер… Крыса поганая, — фыркнула Тонкс. — Хотела бы я однажды его встретить, — ее глаза блеснули опасным черным пламенем. Вслух Нимфадора не сказала, но на самом деле с удовольствием отработала бы на Петтигрю пыточные заклинания, которым учил ее Аластор. Оказалось, что помимо запрещенного Министерством Круцио существует множество интересных чар, что могут развязать пленнику язык или просто заставить его мучиться.       — Сириус… да, я ценю его дружбу больше всего на свете, — Ремус протянул руку и аккуратно коснулся ее предплечья. — Но ты — другое, и, как я уже говорил, ты достойна…       Не дав ему договорить, Дора нервно засмеялась, тряхнув волосами:       — Откуда ты знаешь, чего я достойна? Почему ты сразу выстраиваешь стены?       — Потому что ты светлая, ты полна жизни, ты умеешь радоваться и делать мир ярче, ты способна на настоящую любовь, и я пытаюсь защитить тебя. Я люблю тебя больше, чем ты можешь себе представить, и именно поэтому…       — Мерлин великий, хватит! — не выдержала Тонкс. — Я что, собираюсь стать твоей женой или что-то вроде? Ты мне нравишься! Просто нравишься! Кто сказал о чем-то еще?!       Люпин вздрогнул, словно его ошпарили, моргнул, побледнел, и неожиданно для Тонкс покраснел, отвел взгляд, снова посмотрел на нее — как школьник, который впервые признался в любви девушке и получил отказ.       — Я… прости, я неправильно понял. Я… я подумал, что ты… ну, чувствуешь что-то большее…       — Я была бы тебе очень признательна, если бы ты не думал за меня, — отрезала Тонкс. — Уже поздно. Мне пора домой. Веселого Хэллоуина, — взяв с тарелки последнее тыквенное печеньице в форме черепа, она забросила его в рот, грациозно поднялась со стула и так же грациозно вышла из кухни.       Люпин одним глотком допил остывший чай. О чем он вообще думал? Зачем признался ей? Зачем начал говорить о чем-то серьезном? Почему не смог просто держаться на расстоянии? Она — молодая девушка, перспективный аврор, вся ее жизнь озарена светом, ярким и радужным, солнечным, а у него — луна, темнота и ночь. Она стала единственной, что могла рассеять эту темноту, пробившись солнечным лучом сквозь тяжелые тучи, пронестись порывом свежего ветра посреди духоты, зазвучать веселой мелодией, прогоняя гнетущую тишину… но она все равно была не его и не для него.       Ей двадцать два года, наконец. Ему — тридцать пять. Казалось бы, не так много, но по ощущениям, Ремус прожил все девяносто. Через неделю должно было наступить очередное полнолуние, и он уже начинал ощущать это ломотой в костях и обостренным обонянием.       Если бы все можно было решить только аконитовым зельем… он бы не колебался, ухаживая за Дорой, но все было намного сложнее.       Ремусу казалось, что Тонкс не понимала, насколько.