5. Я буду с тобой

и пробегает дрожь, и страшно, и смешно

и тесно облакам, и кругом голова

по буквам, по слогам возьми свои слова

и брось к ее ногам

♫ Сплин — Скажи

      — Вижу, — услышал Ремус голос Сириуса, — вы закончили.       Как он и думал, Бродяга не ушел спать, да и время было еще не позднее — осенняя темень застилала окна, но стрелка часов еще не достигла даже одиннадцати. Сириус уселся рядом, невербальным Акцио приманивая бутылку огневиски, которая сама собой плеснула свое содержимое в два стакана.       — Ты нас слышал? — напрягся Ремус.       — Вернее сказать — подслушивал. Да, — не стал скрывать Сириус. — Так и было. Уж прости, но когда дело касается моей племянницы… в общем, нам надо поговорить.       — Хочешь сказать, чтобы я даже не вздумал больше к ней приближаться? — невесело усмехнулся Люпин.       — Вообще-то, наоборот. Она права. С чего вдруг ты решаешь за нее? Она призналась тебе в любви, а ты…       — В любви? — Ремус вскинул брови.       — Ну да, звучало это не совсем так, но она тебя любит. Я знаю, я по ней вижу. Может, она сама пока не поняла толком, что чувствует, но это точно намного больше, чем просто симпатия, а ты, — Сириус обвиняюще ткнул в сторону друга пальцем, — морочишь ей голову! То притягиваешь, то отталкиваешь! То ты ее любишь, то не хочешь с ней сближаться, хотя ее любишь…       — Но ты же должен понимать, почему я…       — Понимаю! — рявкнул Сириус. — Но еще я понимаю то, что этот процесс уже не остановить! Он необратимый! А ты ее дразнишь! Чего ты от нее хочешь — чтобы она начала бегать за тобой и пытаться завоевать? Где ты видел, чтобы девушки добивались мужчин? Нет, Ремус. Это твоя прерогатива.              — Но…       — Ты ее любишь?       — Люблю! — не выдержал Люпин. — Люблю! Чего ты хочешь, Сириус? Чтобы я привязал ее к себе? Кем она будет, связавшись с оборотнем? Как на нее будут смотреть в обществе?       — Она уже к тебе привязалась! Она тебя выбрала! Вы просто два влюбленных идиота! — Сириус хлопнул ладонью по столу. — И кто тебе сказал, что никакого выхода для оборотней нет? Для чего, по-твоему, мы сражаемся? И почему ты думаешь, что ей важно мнение общества? Какого общества? Того, чистокровного, где на нее будут смотреть, как на мусор, уже только потому, что она дочь грязнокровки? Андромеда наплевала на традиции и вышла замуж за Теда, и она правда тогда ломала свою жизнь! Она знала, что от нее откажется вся семья, кроме меня и дяди Альфарда — все, ее родители, ее сестры, и все равно она решила уйти из мира благородных аристократов в другой, где у нее изменилось все! Полностью! И она счастлива, а Тед всегда смотрел и смотрит на нее, как на какое-то божество или королеву! А что изменится у Доры? Она — полукровка, ты тоже полукровка, вы оба живете в волшебном мире, оба состоите в Ордене… Или думаешь, ее уволят из Аврората, узнав, что ее парень — оборотень?       Все это было логично, все это было правильно… Люпин встряхнул головой, запуская пальцы в волосы и ероша пряди.       — Ее любимые цветы — ирисы, а конфеты — шоколадные с кокосовой стружкой, — отрезал Сириус. — Ты купишь ей букет цветов и коробку… допустим, «Cadbury Roses», и повторишь, что любишь ее. Или я больше не скажу тебе ни единого слова. Уяснил?       — Уяснил, — помолчав, сказал Люпин. — Уяснил, Бродяга… Спасибо тебе.

***

      Спустя пару дней Тонкс остыла. Хотя, на самом деле она остыла уже после того, как оказалась в Министерстве, за своим столом в Аврорате. Там она почти сразу сцепилась с Робардсом, когда начальник начал вещать на свою любимую тему аккуратности на рабочем месте, журя Тонкс за бардак, поругалась с ним и ей полегчало. Робардс, на удивление, не рассердился в ответ — неужели был настолько проницательным и понял, что на самом деле Нимфадора не со зла и не по глупости злится, просто она расстроена и обижена? Может, он хорошо разбирался в эмоциях людей, и Тонкс зря его недооценивала, считая сухарем? Так или иначе, эти пару дней он не заставля Дору заниматься ненавистными бумажками, а когда в Аврорат поступил вызов, отправил ее туда, будто чувствовал, что ей необходима разрядка.       На вызове Тонкс стало еще легче, хотя и не должно было. Очередной разрушенный маггловский дом, убитые люди — все списали на взрыв газа, только головой покачали, что слишком часто случаются такие взрывы, надо чинить газовые трубы. Только волшебники знали точно, в чем тут дело, и Тонкс вспомнила, как недавно убивала Пожирателей Смерти, которые творили эти ужасные вещи, вспомнила свою палочку-меч, и нервно рассмеялась, прикрыв рот ладонью. Смеяться рядом с мертвыми людьми как минимум невежливо, но Робардс снова понимающе покосился на Нимфадору и тут же завалил ее работой — и туда сходи посмотри и проверь, и здесь убедись, какое заклинание применяли, и там тоже определи, использовали ли магию… Другие авроры уже давно покинули место преступления, а Тонкс все бегала туда-сюда, размахивая палочкой и принося начальнику сведения. Она ощущала себя девочкой на побегушках, но так было лучше, чем сидеть дома и злиться невесть на кого, то ли на Люпина, то ли на себя.       В основном, конечно, на Люпина. С чего он взял, что она чувствует к нему что-то по-настоящему серьезное? А даже если и так — зачем тогда он ее отталкивал, хотя признался в любви, и все решал за нее?       Обсудив все с Гестией, Тонкс услышала от старшей подруги уверенное «ты влюбилась», и это ее поразило, потому что раньше Доре казалось, что это просто симпатия. Но Гестия была категорична и так уверена, что Нимфадора еще чуточку покопалась в себе и поняла: возможно, она действительно влюбилась.       Когда еще влюбляться, как не в двадцать лет? Самое время — она расцветает, превращается в молодую женщину, и чувства в жизни ее уже занимают определенную роль, более важную, чем в подростковом возрасте, когда самым важным в отношениях считались прогулки в Хогсмиде и поцелуи в кафе мадам Паддифут. С течением времени все стало гораздо сложнее — еще и война омрачала жизнь, надо всем нависая мрачной тенью неотвратимой смерти. Иногда Тонкс казалось, что война никогда не закончится. Иногда ей казалось, что если война закончится — она потеряет что-то важное, и эта мысль ее пугала. Иногда Тонкс думала, что она не переживет эту войну, поймает зеленую вспышку, и мать наденет черное платье, отец заплачет, а Сириус опустошит весь погреб с огневиски.       Не стоило во все это ввязываться, ей с самого начала так говорили, но она не была из тех людей, кто отступает, когда говорят «не надо». Наоборот, тогда Тонкс была уверена — нужно. Необходимо. Даже если это было глупо, или неосторожно, или опасно — она видела цель и не видела препятствий. Захотела научиться ездить на мотоцикле — научилась. Захотела стать аврором — стала. Захотела вступить в Орден Феникса — и вот она здесь. Все это было опасно — и когда она входила на своем байке в крутые виражи, и когда выезжала на вызовы в Аврорате, и когда патрулировала ночные улицы Лондона. Опасность привлекала, будоражила и манила, как бабочку манит яркий свет лампы.

***

      Ремус не стал откладывать надолго — подождал всего пару дней, чтобы дать и себе, и Нимфадоре время подумать. Потом он купил букет ирисов — самых ярких, какие смог найти в цветочном магазине на одной из лондонских улочек, и коробку «Cadbury Roses», тщательно выбирая ту, где точно были конфеты с кокосом, и ждал Тонкс в укромном уголке «Дырявого Котла», где они иногда пересекались по делам Ордена.       Подойдя, Тонкс замерла, нервно закусив губу. Ее волосы приняли наполовину смущенно-зеленый, наполовину радостно-розовый цвет.       — Дора, — поднимаясь со стула, начал Люпин, впервые называя ее таким сокращенным именем. — Это тебе.       Нимфадора в замешательстве уставилась на ромашки, а потом сделала шаг к Ремусу и забрала из его рук букет и коробку с конфетами. Рассеянно понюхала цветы — они пахли луговым медом.       — Спасибо, — пробормотала она.       — Я был идиотом, — сказал Ремус. — Я был идиотом, когда пытался тебя оттолкнуть. Ты достойна всего самого лучшего, это правда, и я изо всех сил постараюсь стать тем, кто даст тебе это. Если ты все еще этого хочешь.       — Так это значит, что ты все понял и хочешь со мной встречаться? — лукаво сощурилась Тонкс. — Потому что я хочу. Кажется… — она издала нервный смешок. — Кажется, я в тебя влюблена.       Все вдруг стало так просто: вот она, вот Ремус; он нравится ей гораздо больше, чем просто друг. Она действительно чувствовала к нему теплую, согревающую изнутри влюбленность, словно внутри зародилось маленькое солнце, не дававшее замерзать. Тонкс никогда не мечтала о любви, не считала это чем-то обязательным, и, в то время как ее подруги восторженно представляли себя в объятиях прекрасных принцев, Нимфадора занималась чем угодно другим: читала маггловские книги, слушала музыку, играла в приставку, когда приезжала домой. Отец легко согласился ее купить, и сам составлял дочери компанию в играх, а мама закатывала глаза.       Потом все резко перевернулось, и оказалось, что Тонкс нужна любовь. Причем не просто абстрактная любовь. Ей был нужен совершенно определенный человек: такой, какой он есть, со всеми его шрамами, болезнями и печалями. Люпин подходил ей. Совпадал с ней. Говорят, что противоположности притягиваются, а они и были теми самыми противоположностями, потому Тонкс и тянуло к нему.       Люпин аккуратно обхватил ладоням ее лицо и погладил большими пальцами щеки. В его глазах плескалась безграничная нежность и облегчение.       — Да, я хочу с тобой встречаться. Больше всего на свете.       Он склонился к ней, касаясь губами губ. Дора ответила сразу, приподнявшись на цыпочки.       Это было так волнующе и приятно — что кто-то ее любит. Не просто кто-то, а тот, кого любит она, и не как родственника, друга или хорошего человека, а как мужчину, и он любит ее, как женщину, а не как ребенка или забавную племянницу. Это меняло все — меняло жизнь, которая была у Доры до сих пор. Теперь у нее будет не только работа, пусть и любимая, но все же будничная, и не только война, пугающая и будоражащая одновременно. Даже если у них с Ремусом ничего и не получится… Хотя нет, Тонкс отогнала от себя такие мысли. Все получится. Все обязательно получится — потому что она этого хочет, а если кто-то из рода Блэк чего-то хочет, он это получает. Дора по мере взросления убеждалась все чаще: от Блэков в ней больше, чем от Тонксов, и это не дар и не проклятие — это данность, и этому она была даже отчасти рада.       — Я знала, — радостно сказала она, первой разорвав поцелуй.       Люпин улыбнулся — настоящей, теплой и радостной улыбкой.       — Я и не сомневался. Ты очень хороший детектив, так что мои попытки все скрыть были изначально обречены на провал. Тем более, будем честны, пытался я отвратительно.       — Больше никогда не пытайся отказываться от меня, ясно? Я буду рядом, ты не будешь один, ты больше никогда не будешь один, — зашептала Нимфадора, прижавшись носом к его плечу. — Я буду всегда с тобой, каждый день, ты от меня еще устанешь…       Прижав ее к себе крепче, Ремус прошептал в ее волосы:       — Никогда. Я никогда от тебя не устану, и никогда, ни за что больше тебя не оттолкну. Ты нужна мне, ты мне необходима. Иногда я не верю, что ты реальна.       Не просто девушка — разноцветный сияющий свет, фейерверк посреди ночного неба, яркая звезда, и он готов был сделать все, что угодно, лишь бы всегда обнимать ее так и касаться губами.       Это было слишком приятно.       Тонкс зарылась пальцами в волосы Ремуса, перебирая пряди.       — Я — реальна, ты — реален, мы — реальны.       Если он до сих пор в это не верил… Когда Дора задумывалась, что Люпину пришлось пережить, она словно подходила к краю бездны и заглядывала за край, туда, где плескалась чернота вечной ночи.       — Мы реальны, — Ремус погладил ее по спине. — А еще, думаю, мы оба очень голодны. Давай закажем что-нибудь поесть? Что ты думаешь о пироге с почками? Или, может быть, жареных сосисках?       Только сейчас Тонкс вспомнила, что они в «Дырявом котле», и, неловко засмеявшись, разомкнула объятия.       — Думаю, я хочу и то, и другое. И сливочное пиво.       — Тогда я закажу, — кивнул Люпин, отодвигая для нее стул.       Это было и приятно, и непривычно — у Нимфадоры почти ни разу не было настоящих отношений. Или вообще ни разу. В школе она встречалась с двумя парнями, а формально только с одним, так как со своим однокурсником с Хаффлпаффа Нимфадора ограничилась одними поцелуями, точнее — двумя поцелуями, пока он не попросил ее увеличить грудь и перекрасить волосы, после чего Тонкс оскорбилась в лучших чувствах и немного перестаралась, решив отработать заодно с пощечиной невербальное заклинание, с чем после пришлось разбираться вызванному к директору папе.       Второй ее парень был уже настоящим, он был слизеринцем, и, узнав, что Тонкс — родня Блэкам, не стал обзывать ее отца и мать, а наоборот — начал с ней сближаться. Кристиан был хорошим. Очень хорошим. Тонкс было очень стыдно бросать его, когда она заканчивала Хогвартс, но она сделала это прямо на выпускном балу, прямо в платье, с завитыми волосами, когда вечер танцев подходил к завершению. Ощущая, что Кристиан хочет сделать ей предложение, Нимфадора, нервно сжимая в ладонях подаренные им цветы, поспешно выпалила то, что долго планировала и даже репетировала перед зеркалом, но вместо длинной, чувственной и виноватой речи получилось что-то вроде «ты хороший, прости, просто я не могу, я…»       До сих пор было стыдно, что зря тратила свое и чужое время с тем, с кем не хотела иметь общую судьбу и причинила ему боль, а не он ей. Тонкс надеялась, что Кристиан встретил милую и домашнюю девушку, которая будет хранить семейный очаг, а не бегать за преступниками под вспышками Убивающих заклятий.       И она тоже встретила того, кого действительно полюбила. Того, кто бегал под вспышками заклятий вместе с ней.       Ремус вернулся с двумя большими тарелками жареных сосисок и кружками сливочного пива, поставил одну тарелку перед ней, и их руки случайно соприкоснулись. Дора взяла кружку и сделала большой глоток — сливочное пиво было теплым и сладким. Люпин смотрел на нее, как на самое дорогое сокровище, и от этого было еще теплее.       Было очень тепло, хотя за окном «Дырявого Котла» сгущалась осенняя темень, а Лондон окутывала обычная для начала декабря холодная мгла.