6. Горький мед и цунами

тишина атакует, мы в секунде от неба

поздно бабочкой в стекла, я же вижу, ты хочешь

что теперь между нами?

никогда не забудешь горький мед и цунами

♫ Ночные Снайперы — Цунами

      Аластор Муди видел все. Тонкс давно уже не сомневалась, что глаз ее наставника способен был прочитать даже ее мысли — иначе с чего бы старому аврору раз за разом назначать Ремуса Люпина в пару именно к ней, когда они вместе выходили на патрули? Даже после того инцидента с пятью трупами Пожирателей Аластор неизменно ставил их вдвоем.       Возможно, в его расчете имелась и иная причина — это было рационально. Они с Ремусом и правда идеально дополняли друг друга в сражении, были слаженным дуэтом и хорошей командой. Ремус был более сильным и опытным магом, а Тонкс отличалась быстрой реакцией, скоростью и ловкостью, и тоже была сильной волшебницей, просто ей требовалось время на то, чтобы отточить навыки. И ни с кем другим Тонкс так легко не работалось (война стала работой, не рутинной и не скучной, но все равно — работой), потому что Стерджис, как и она, был слишком порывист, Гестия чересчур заботилась о напарнице, что тоже зачастую было помехой, а Сириус… ему нельзя было покидать дом на площади Гриммо, а если бы и было можно, то, как сказал однажды Аластор — два Блэка в команде — стихийное бедствие, и упаси Мерлин Лондон от этой компании. Так что Муди все время, уже привычно, говорил: «Ремус и Тонкс…», — и они выходили из штаб-квартиры вместе. В паре.       Знал ли Аластор, что они на самом деле — пара?       Возможно, такие девушки, как она, и не должны были быть с опасными оборотнями, но такие девушки, как она, сами решали, с кем хотели быть. Тонкс так радовалась этому чувству, что расцвело в ней яркой и диковинной орхидеей — это придавало ей сил. У нее и до того были силы, и до того было, за что сражаться, а теперь появилось еще что-то даже важнее, чем желание спасти невинных людей и прекратить войну, где лилась и чистая, и якобы грязная кровь — у Тонкс появился человек, которого она хотела любить.       И которого она… просто хотела.       Вот только случая не выпадало. Для уединения было нужно время и место, а этого как раз не получалось найти. На площади Гриммо постоянно присутствовал кто-то еще — члены Ордена, миссис Уизли, Сириус, наконец. Дома у Тонкс часто были родители, да и приводить Ремуса к себе домой она бы не рискнула. Хотела бы, она ни в коем случае не стеснялась его, но сначала следовало аккуратно подготовить Андромеду и Теда к тому, что их единственная и любимая дочь нашла себе мужчину. Уже сам факт того, что Тонкс с кем-то встречалась, стал бы стрессом для родителей, и вряд ли они обрадовались бы, что ее избранником оказался оборотень, — они любили ее и боялись за нее. Пришлось бы убеждать маму и папу, что лучше Ремуса ей не найти, но Нимфадора постоянно откладывала этот дивный момент — то уставала на работе, то видела, что устала Андромеда, то не хотела лишний раз нервировать родителей… Она ненавидела себя за это молчание, но молчала.       Случай уединиться подвернулся, впрочем, довольно скоро — на очередном собрании Ордена Аластор покрутил своим глазом вокруг часовой стрелки и скрипучим голосом сообщил, что нужно проследить за людьми, которые могут оказаться скрывающимися Пожирателями, и которым многое было известно о планах Волдеморта. Мелкие сошки, так что даже Тонкс — Аластор хмыкнул на этих словах — с ними справится. Ей стало обидно, но он тут же добавил, мгновенно заставляя обиду испариться, как и не бывало:       — Лучше Тонкс никто не сможет это сделать. С ее-то талантами.       Учитывая редкость и скупость похвал от Муди, это было почти как почетный орден. Тонкс тут же радостно улыбнулась, и волосы ее ярко порозовели. Аластор покосился на нее и продолжил:       — А сопровождать Тонкс будет Ремус.       Все было понятно и логично. Люпину, чтобы скрыться, было достаточно надеть плащ и шляпу; никто не удивился бы волшебнику, что в такие смутные времена скрывал лицо. Поводом же для частичного доверия служило присутствие рядом Тонкс, изменившей внешность и ничего не прячущей — ни золотых волос, ни ярко-голубых глаз. Обычная семейная пара, ничего удивительного.       Их правда не заподозрили, пока они сидели в Кабаньей Голове, наблюдая за посетителями. Аберфорт, конечно, все знал, и отвел для них комнату заранее, и угостил лучшим сливочным пивом — пить огневиски было бы крайне опрометчиво. Весь вечер Тонкс скользила взглядом по людям в трактире, пытаясь подмечать их эмоции и использовать свое искусство физиономиста, но ничего подозрительного так и не заметила. К счастью, потому что на эту ночь Нимфадора планировала совсем не сражение с Пожирателями Смерти или допрос.

***

      Дверь комнаты закрылась с тихим скрипом. Тонкс ступила внутрь, стоя за спиной Люпина. Спать в одной комнате было нормально, они же притворялись супругами, все должно было быть по правилам, легенду было необходимо поддерживать. Даже кровать уже была приготовлена. Идеально.       Маска блондинки исчезла. Длинные волнистые волосы снова стали самую малость ниже плеч и приобрели уже привычный ярко-розовый цвет. Лицо, что все это время было другим, изменилось обратно на лицо Нимфадоры. Глаза сверкали зеленым (Тонкс не знала, какой цвет ее глаз настоящий, она слишком часто их меняла, начиная с рождения, но она любила зеленый цвет, и в мире магглов зеленые глаза считались ведьминскими), и вот Дора уже опять стала Дорой, такой, как всегда.       Шагнув к Ремусу, она обняла его со спины и прижалась губами к шее. Он вздрогнул, медленно повернул голову и повернулся в ее объятиях лицом к ней.       — Мы же должны следить, — тихо сказал Люпин.       — Ночью мы не должны следить, — Тонкс попыталась говорить интонациями Аластора. — Мы не видели никого подозрительного. Ночью можно попытаться их выслеживать, но тогда нас самих могут заметить. Так нельзя. Даже если мы их убьем, факт слежки будет замечен, а значит, они узнают, что мы знаем. А мы не знаем. Мы не должны знать, в этом наш козырь, поэтому разумнее всего — провести ночь здесь, а утром продолжить.       Люпин чуть прищурился.       — Я и забыл, насколько хорошо ты усвоила уроки Муди.       Кто первым начал поцелуй, Нимфадора не поняла, но ответила горячо и настойчиво, притянула к себе за воротник, заставляя наклониться, провела ладонями по его плечам. Жар ее тела ощущался даже через ткань — Тонкс казалось, что внутри у нее что-то горит.       Ремус прижал ее крепче к себе, целуя со всей страстью, словно пытался наверстать все невысказанные желания. Когда Тонкс, наконец, слегка отстранилась, чтобы получить немного пространства, он коснулся лбом ее лба и крепче сжал ее талию, так, что их бедра соприкоснулись. Дора задрала его свитер, чертя кончиками пальцев по шрамам.       …нет, что он делает? В «Кабаньей голове»… их первый раз Люпин представлял совсем иначе, в лучшем месте, Тонкс заслуживала чего-то более уютного, удобного и чистого, чем старый трактир и не самые лучшие постели.       Усилием воли Ремус заставил себя отстраниться и отвел взгляд куда-то в сторону, на ветхое окно.       — Нам… нам, наверное, не стоит.       Если бы Тонкс не знала, какая черная бездна зияет в душе Ремуса, она бы оскорбилась до глубины души и ушла, хлопнув дверью, чтобы никогда не возвращаться. С чего он вдруг опять вздумал вести себя так, как будто они не все решили? Как будто не было объяснений в любви? Она облизнула внезапно пересохшие губы и кончики волос побагровели.       Сколько можно ее отталкивать?       — Я не подросток, Ремус, — недовольно сказала Тонкс. — Ты у меня не первый. Я прекрасно знаю, откуда берутся дети, если ты боишься этого, и поэтому пью противозачаточные зелья.       — Нет! — воскликнул Люпин. — Я не это имел в виду! Я не сомневаюсь в тебе, я просто…       — Просто — что? Я люблю тебя, ты любишь меня, у нас есть время, у нас есть возможность — а вдруг завтра меня убьют? Или тебя? Я не верю, что ты меня не хочешь! — обиженно фыркнула Тонкс.       Побледнев, Ремус резко подался вперед, обхватив ладонями ее лицо.       — Я хочу тебя! Больше, чем когда-либо хотел кого-либо в своей жизни! Хочу так, что это сводит меня с ума! Но именно потому, что я хочу тебя так сильно, и потому, что завтра действительно может не быть, я хочу, чтобы это было правильно!       Правильно… мало ли, чего он хотел. Тонкс надоело говорить. Тонкс хотелось действовать. Действовать для нее всегда было легче.       Сделав шаг назад, она расстегнула плащ, который черной тряпкой соскользнул к ее ногам, и сняла через голову свитер. Под свитером был только лифчик, черный и кружевной, подобранный специально для такого случая. Тонкс никак не меняла свою фигуру — не увеличивала грудь, не делала талию тоньше. Грудь у нее была вполне обычного размера; будь больше — было бы неудобно бегать, в таком случае Нимфадора все равно ее бы уменьшила, а живот и так был плоским благодаря постоянным физическим нагрузкам в Аврорате. Бегать за Пожирателями — тоже своеобразный спорт, да и обмен веществ у метаморфов был быстрее, чем у простых людей.       Но Дора все равно нервно закусила нижнюю губу. Вдруг она не понравится Люпину вот так — обнаженной, настойчивой и чересчур горячей? Вдруг он хотел разделить с ней постель только после свадьбы, а она вела себя, как… как вряд ли могла вести себя приличная девушка из хорошей семьи? Мама бы увидела — в обморок бы хлопнулась, а папа — тем более.       Ну и ладно, подумала Тонкс, ну и плевать, все равно проявлять свою любовь в одних только поцелуях и объятиях ей надоело.       Это было невозможно. Все его доводы рассыпались прахом. Ремус сделал шаг к ней, накрывая губами ее губы. Тонкс подтолкнула его к кровати, целуя в подбородок, в уголок рта, а потом снова в губы. Вокруг стало жарко. Волосы Нимфадоры приобрели диковинную расцветку всех цветов радуги сразу. Каждая прядь — другого оттенка.       Упав на кровать, Люпин увлек ее за собой, осыпая поцелуями лицо, шею, плечи, но внезапно отстранился, опираясь на локти, и быстро расстегнул пуговицы на своей рубашке, обнажая торс, покрытый шрамами — бледными полосами на коже. Тонкс поцеловала самый заметный, отчего по его телу прошла дрожь.       Рывком Ремус перевернулся так, что Нимфадора оказалась снизу, и тут же сама потянула его на себя. Ее волосы изменили цвет на все оттенки фиолетового — ярче, тусклее, мягче, но каждая прядь была фиолетовой, и глаза тоже приняли фиалковый оттенок. Неестественный оттенок для человека. Она была прекраснее, чем просто человек. Она была ожившей мечтой, сказкой, искусством… Мир вокруг сузился до ее тела под ним.       Она подставила шею его губам, и бретелька лифчика сползла с ее плеча. Нужно было снять и ее лифчик, и его брюки, все это только мешало. Отстранившись, он расстегнул ее лифчик и снял, отложив в сторону. Чтобы раздеться самому, пришлось встать, и, пока Ремус избавлялся от одежды, Дора смотрела на него так, что он чувствовал ее взгляд на своей коже. Наконец, оставшись полностью обнаженным, он вернулся к ней, нависая сверху. То, как он смотрит на нее сейчас, напомнило Тонкс то, как ее отец всю жизнь смотрел на маму, только Тед смотрел на Андромеду, как на королеву, а Ремус смотрел на Тонкс, как на нечто большее, нечто нереальное, волшебное и удивительное. Так смотрят на сказку, что становится реальностью.       Ее низ живота наполнился тягучим плавящимся жаром, как свечной воск. Волосы, помимо фиолетовых оттенков, вспыхнули еще и золотыми прядями, в глазах загорелись золотые искорки. Нимфадора ощутила себя фейерверком, множеством разноцветных огней, что разрывались на части посреди ночного неба, освещая округу. Ремус прижимался к ней всем телом, его поцелуи становились все глубже и настойчивее, словно он хотел стать частью этого фейерверка.       Тонкс требовательно застонала, и тогда он стал медленно входить в нее, направляя себя рукой. Она подалась навстречу, провела ладонями по его плечам, по груди, поцеловала в шею, не сдержалась и прикусила, оставляя еще один след, помимо уже имеющихся.       — Ре-емус…       Фейерверки вспыхивали по всему телу там, где касались его ладони. Фейерверки загорались на кончиках ее пальцев, когда она сама дотрагивалась до него, пылали под ее руками, цветными искрами туманили сознание. Ремус почти слышал, как они с грохотом разлетались во все стороны. Она длинно чувственно застонала, впиваясь ногтями в его плечи, и он ускорился, осознав, что это призыв.       — До… ра…       Она пылала пламенем, и это пламя было сиреневого цвета. Сиреневое пламя разливалось между ее бедер, сиреневое пламя горело в ее глазах, сиреневое пламя обволакивало каждую клеточку ее тела. Тонкс целовала Люпина в шею, кусала за плечо, чтобы сохранять тишину и не срываться с чувственных стонов на крик: кричать было нельзя, потому что «Кабанья Голова» погрузилась в сон, потому что не стоило привлекать к себе лишнее внимание, потому что Аластор потом им обоим головы оторвет — а Тонкс хотелось кричать. Громко и торжествующе, как летящая в небесах птица. Пронзительно, резко, как чайка, кружившая над морем. Кричать и смеяться — не умела Дора быть тихой! — но она понимала, что не нужно, и сдерживалась, вжимаясь носом в шею Люпина, вместо стонов целуя его и не сдерживаясь от укусов, как будто это она — волк-оборотень.       — Ремус!..       Это прозвучало шепотом — ей все-таки удалось вовремя одернуть себя и произнести это шепотом. Где сирень, а где золото — уже было не понять. Фейерверки взрывались один за другим — Тонкс почти видела их, как будто над ними не было потолка, а было открытое небо. Звезды падали сотнями и тысячами, рассыпаясь яркими вспышками на мириады других звезд… и ее тело вспыхнуло сверхновой. Нимфадора выгнулась навстречу Люпину, задрожала, и самая яркая вспышка накрыла ее с головой. Его тряхнуло, он не сдержал глухого стона (до сих пор — зачем-то сдерживался), напрягся и тут же расслабился, изливаясь не внутрь нее, а на живот.       Впервые за очень долгое время — или за всю жизнь — он чувствовал себя цельным.       Обнимая его, Тонкс чувствовала себя дома.       Сказка, в которой не было принца и принцессы. Сказка, в которой не было чудовища, которого поцеловала чистая душою девушка, тем самым превращая в прекрасного юношу, ранее заколдованного, и ждущего лишь ту единственную. Сказка была другой — Тонкс придумала ее, нежась в объятиях Люпина.       Это была сказка о том, как маленькая фея, порхающая по огромному зачарованному лесу на своих разноцветных хрупких крылышках, встретила волка-оборотня, но не улетела прочь, а наоборот — заинтересованно приблизилась, кружась вокруг, мельтеша перед глазами ярким огоньком и звеня колокольчиками, потому что голос фей звучит, как колокольчики. Сначала волк отгонял ее лапой, но не потому, что фея ему не нравилась, а потому, что фея могла напороться на его острые клыки, такая маленькая и безрассудно-неосторожная. Фея садилась ему на нос, звенела, с нее сыпалась звездная пыльца, а он отмахивался, хотя фея просто хотела его поцеловать. Но клыки — клыки мешали всему. И, когда фея это поняла, она вспомнила, что владеет магией. Один взмах ее палочкой — и оборотень принял человеческий облик, и она сама — тоже, из маленького крылатого существа превращаясь в обычную на вид девушку, только глаза у нее были неестественно-сиреневого цвета. Потом они, конечно же, поженились и жили долго и счастливо.       Возможно, подумала Тонкс, однажды она расскажет Ремусу эту сказку.