7. Не смей ходить в мой дом, луна

и вновь закат звенит зеленым, и вновь сужаются зрачки

как сопрягаются клинки из звонкой пряжи раскаленной

коль солнце пляшет в доме Пса, Луна приходит к дому Волка

и по хребту бегут иголки, и горький дым застит глаза

♫ Мельница — Волчья луна

      Раньше Тонкс любила луну.       Ей нравились лунные ночи, наполненные загадочным светом; ей нравилась магическая атмосфера таких ночей; ей нравилась красота, которую никто не замечал днем — днем все было иначе, днем и не подумаешь смотреть на вещи так, как после захода солнца. Тонкс любила и полнолуния тоже. Это было так красиво — сияющий лунный диск завораживал. Она любила выходить на балкон своего дома и подставлять лицо лунным лучам, веря в то, что это добавит ей магии.       Сейчас Нимфадора была готова возненавидеть луну. Готова была проклясть ее, ту, что сияла в небесах и неумолимо округлялась, из тонкого серпа-полумесяца превращаясь в круг. Тонкс впервые начала отслеживать лунные фазы, но интересовало ее лишь одно состояние луны — полнолуние. Оно не сулило ничего хорошего. Оно сулило лишь боль, физическую и душевную, оно сулило лишь страдания. Никакого больше очарования, никакой больше красоты.       Тонкс смотрела на календарь, нервно дергая прядь задумчиво-коричневых волос. В последние дни Ремус ее избегал, и было понятно, почему — в эту ночь наступало полнолуние. И неизвестно еще, было ли у него аконитовое зелье.       У Нимфадоры аконитовое зелье было — она научилась его варить. Загнала в угол Снейпа и всеми правдами и неправдами вытряхнула из него урок — он не был в восторге, но подсказал Тонкс, как правильно готовить снадобье, причем они даже умудрились не поубивать друг друга в процессе. Тонкс даже прониклась к Северусу благодарностью, впервые не ощутив в его обществе раздражение, более того — на следующий день она купила ему шоколадку.       Благодаря Снейпу теперь у нее был заранее заготовленный термос с аконитовым зельем.       Конечно, она знала, как это опасно. Она знала, что Ремус строго-настрого запретил ей даже приближаться к его дому в полнолуние, знала, что он будет злиться на нее, если Нимфадора заявится к нему сейчас. Но также Тонкс знала, что аконитовое зелье ему было необходимо, чтобы не сорваться и не убить кого-то. Ей было страшно думать, что Ремус, ее любимый человек, такой добрый, мягкий и спокойный, мог бы кого-то убить, но…       Тонкс не надевала розовые очки и не верила, что мир — волшебное место, наполненное радужными пони. Она была аврором, по Защите от Темных Искусств у нее было твердое «Превосходно»; она не была дурой и прекрасно понимала, что когда оборотень превращается в волка без действия аконита, который влияет на звериную сущность и усмиряет ее, то оборотень и правда опасен. Даже для своих близких. Он не узнает ни друга, ни родственника, он разорвет любого. И, если Люпин кого-то убьет… Он сам себя никогда не простит и не сможет с этим жить.       Но все же Тонкс решилась быстро. Не только потому, что хотела помочь — она хотела помочь, но еще ей и… было любопытно. Нимфадоре было ужасно интересно посмотреть, каким становится Ремус, когда обращается. Раньше она видела оборотней только на картинках, а волки ей всегда нравились, так что Люпин в обличье волка не должен был ее напугать. И навредить ей он не сможет. Только не ей. Хотя бы потому, что Тонкс — сильный боевой маг. После стычек с Пожирателями она решила тренироваться в использовании Сектумсемпры, и с каждым разом ей становилось все проще. Палочка казалась мечом, просто с невидимым лезвием, и этим лезвием она училась управлять.       Конечно, против Ремуса она такое сильное и болезненное заклятие она бы не использовала, но имелись и другие, например, Петрификус. Применить против оборотня Обездвиживающее Тонкс не постеснялась бы.

***

      Она вышла из дома родителей, когда только-только начинали сгущаться сумерки, окутывая мир загадочным темным покрывалом. На плече был рюкзак, в рюкзаке — тот самый заветный термос. Закат на краю небес казался с зеленоватым отливом — Тонкс моргнула. Мерещилось, наверное. Луна еще не взошла.       Тонкс сжала волшебную палочку в ладони и с громким хлопком аппарировала к дому Люпина. Огляделась по сторонам, словно за ней могли следить (Аластор со своей «постоянной бдительностью» выдрессировал членов Ордена Феникса так хорошо, что все они рисковали стать параноиками) и медленно пошла к двери, чувствуя себя так, словно школьный профессор вызвал ее на отработку штрафных баллов. Тонкс понимала, что поступала неправильно и неосмотрительно, но… Иначе она не могла. Иначе она, наверное, не умела.       Когда Люпин открыл ей дверь, Тонкс не тратила время на расшаркивания и приветствия — не дожидаясь приглашения, вошла внутрь, просияв искренней улыбкой.       — Привет! — как ни в чем не бывало сказала Нимфадора, сняла с плеча рюкзак, порылась там и достала термос, гордо демонстрируя его Люпину. — Я принесла тебе аконит. Сама сварила, но он хороший, правда. Он сработает. Снейп подтвердил, а потом я еще уточнила у папы… Ты вообще что-то ел?       Ремус был на грани, каждое мгновение приближало его к трансформации, вся его энергия уходила на то, чтобы сохранять контроль, и меньше всего он ждал, что кто-то сейчас придет, а увидев на пороге Нимфадору, замер, словно его оглушили.       — Что ты здесь делаешь?! — голос прозвучал, как рык. — Ты соображаешь, Дора?! Луна скоро взойдет! Это опасно!       Тонкс и не рассчитывала, что он обрадуется ее появлению, и знала, что подвергает себя опасности, но все же при виде смеси страха и отчаяния в его глазах ей почему-то стало больно, но она упрямо скрестила руки на груди, внутренне ощущая себя так, словно готовится к бою, словно вот-вот схлестнутся заклинания, вылетающие вспышками из кончиков волшебных палочек.       — Что опасно?! Ну что? Я же тебе говорю, это хороший аконит!       — Не аконит опасен, Дора! — прорычал Ремус, указывая на себя. — Я опасен! Я! Понимаешь ты это или нет?! Ты думаешь, это игра?! Ты думаешь, я хочу причинить тебе боль?! Я запретил тебе приходить сюда именно потому, что не могу гарантировать твою безопасность! Если с тобой что-то случится, я просто умру! Уходи отсюда, просто уходи, умоляю тебя!       Воинственный настрой Тонкс исчез, как только Люпин продолжил дальше на нее кричать. Не потому, что он кричал (к этому Дора привыкла, Аластор кричал по нескольку раз на дню), а потому, что она вникала в смысл его слов, и вот тогда ей стало по-настоящему страшно, так страшно, что по позвоночнику побежали мелкие холодные иголки.       «Если с тобой что-то случится, я просто умру».       Это же означает не только ее вероятную гибель в полнолуние, подумала Тонкс. Это означает… что если ее однажды все-таки убьют… например, ее дражайшая тетушка… да кто угодно… Тогда он… тоже умрет?       — Ремус, — потерянно прошептала Тонкс, глядя на него с испугом — и тут же снова взорвалась. Эмоции в ней менялись так быстро, как картинки в калейдоскопе — разноцветные и яркие.       — Перестань! Слышишь, не смей так говорить! Даже думать не смей! Я аврор! Я в Ордене! А если меня убьют Пожиратели, тогда ты тоже за мной последуешь? Так нельзя! Я… Я тебе запрещаю! — просто от бессилия добавила Тонкс.       Потому что она была уверена — ее обязательно однажды убьют, с ее образом жизни, с ее профессией, с ее безрассудностью, и ей не хотелось быть ответственной за свою смерть. Свобода — это свобода до конца. Свобода жить так, как тебе хочется, и умереть, как получится. Как повезет. Не думать каждый раз, что ее смерть повлечет за собой еще одну.       — Ты не понимаешь, Дора, — прошептал Ремус. — Ты стала для меня всем. И если тебя не станет, я просто не смогу жить. Я боюсь потерять тебя больше всего на свете, и я не могу рисковать тобой. Уходи, пожалуйста.       — Никуда не уйду, — тихо, но уверенно сказала Тонкс, вздергивая подбородок. — Попробуй меня заставить. Попробуй заставить боевого мага, которого тренировал Грозный Глаз. Думаешь, я не справлюсь с оборотнем? Ты настолько меня недооцениваешь? — конечно, он был сильнее нее, и Нимфадора это понимала, но нападение — лучшая защита во все времена.       Глаза Люпина потемнели и стали почти янтарными, словно хищный зверь уже начинал проявляться в нем.       — Оборотень — это не Пожиратель Смерти!       Он схватил ее за плечи, почти больно впиваясь пальцами.       — Тогда пей зелье, Люпин, — ничуть не испугавшись, отчеканила Тонкс.       …действительно, она же принесла аконит, и почему он не подумал сразу…       Поднеся термос к губам, Ремус залпом выпил все содержимое. Жидкость была горькой, но теплая волна разлилась по телу, принося облегчение. Отставив термос в сторону, он обнял Нимфадору, зарываясь носом в ее волосы — близость полнолуния обостряла все чувства, и ее запах ощущался особенно четко. Она пахла шоколадными панкейками, которые, вероятно, готовил ее отец, холодным ветром, сладковатым запахом аконитового зелья и собственной, ни с чем не сравнимой свежестью, как после грозы.       — Вот и отлично, — улыбнулась Тонкс, погладив его по спине. — Видишь, как просто?       Разомкнув объятия, она беззастенчиво проследовала на кухню, уже зная, где она находится. На кухне Нимфадора была не просто бесполезна, но даже опасна, поэтому готовить не собиралась — в смысле, не собиралась что-то делать с огнем. Сделать бутерброды она могла, и в холодильнике как раз обнаружила сыр, ветчину и масло. Но только их, и все.       — Ты одними бутербродами питаешься? — спросила Дора, вынимая продукты на стол и вооружаясь ножом. В ее руках нож выглядел опасно — для нее самой, потому что она держала его, по привычке, как волшебную палочку.       Ремус оперся плечом на дверной косяк, наблюдая за ней.       — Что ж, в основном да. Не всегда есть время на что-то большее.       Чтобы отрезать кусок хлеба, Тонкс перехватила нож уже так, как надо, но все равно что-то пошло не так в силу ее природной неуклюжести. Лезвие ножа скользнуло, сорвалось, и…       — Ой, черт, — Дора растерянно посмотрела на свой палец, на подушечке которого выступила капля крови.       За долю секунды Люпин оказался рядом с ней, осторожно вынул нож из ее руки, откладывая в сторону, и внимательно осмотрел порез — тот оказался неглубоким. Он нежно поцеловал ранку и слегка прижал, чтобы остановить кровь.       — Всегда что-то идет не так, когда ты берешься за нож, да? Давай промоем, — Ремус потянул Тонкс к раковине. — В следующий раз я сам займусь бутербродами.       Отец учил ее оказанию первой помощи и многим медицинским заклинаниям, в том числе — заклинанию, которое заживляло мелкие порезы. Тед знал, что дочери пригодится. Но Тонкс молчала и не собиралась применять свои знания на практике, потому что ей было очень приятно, что Ремус о ней заботился.       О ней и раньше постоянно заботились — Нимфадора была настолько неловкой и так часто умудрялась все портить, что постоянно нуждалась в заботе со стороны. Она теряла зонтики, забывала дома обеды от матери, всячески ранилась, проливала кофе и чай, ломала перья и карандаши… Перечислять можно было долго. И ей всегда помогали, а она каждый раз стеснялась и радовалась, что ее не бросают, что она важна для кого-то.       Дора нежно улыбнулась Люпину, пока тот аккуратно обрабатывал ее порез. послушно стоя смирно, а когда он закончил, вместо благодарности поцеловала его в губы, обнимая здоровой рукой за шею.       — Спасибо, — сказала Тонкс, закончив поцелуй. — Извини, я случайно. Не хотела добавлять тебе проблем, думала, что хотя бы на бутерброды способна. Но тебе правда надо поесть. И выпить чаю. Или кофе. Кстати! — ее улыбка стала сияющей, и Дора жестом фокусника достала из кармана куртки шоколадку. — Вот! Я думаю, нам обоим пригодится.       — Что ты, какие проблемы? — Ремус покачал головой. — А шоколад пригодится всегда.       Открыв плитку, он отломил кусочек, поднося к ее губам. Кончики волос Доры смущенно позеленели — он уже отлично различал каждый ее оттенок — и она взяла шоколад губами, задев заодно и его пальцы, от чего смутился уже сам Люпин.       — Давай я сделаю бутерброды и чай, — поспешно отстранился он — чувства оборотня были на пределе и нельзя было позволить его жажде вырваться наружу. — Или нет, для тебя кофе, да?       — Ага, — она уселась прямо на кухонный стол и глянула в сторону окна. Наступал вечер, кое-где на небе сверкали звезды, и только луны еще не было. Полной. Угрожающей. Зловещей.       — Когда мы поедим, — сказал Люпин, раскладывая на тосты кусочки ветчины, — ты уйдешь.       Сладость от шоколада во рту из нежной стала противно-приторной, как омерзительная микстура от кашля, которую Дора была вынуждена пить в детстве под присмотром отца. Ее волосы, до того принявшие привычный довольно-розовый оттенок, снова начали краснеть — сначала только на кончиках, но так ярко, словно запачкались в свежей крови.       — Я никуда не уйду, — твердо и четко выговорила Нимфадора. — Ни-ку-да. Ты меня не заставишь. Ты меня не убедишь. Ты серьезно думал, что я тебя брошу? Твои друзья тебя не бросали. Сириус тебя не бросал, Джеймс тебя не бросал, даже эта мерзкая крыса Петтигрю тебя не бросала — а я уйду, и все? Я? Я, которая тебе гораздо ближе, чем друг?       Невольно она прикинула обстановку кухни, соотношение сил и самые эффективные в данном случае заклинания. Позади — кухонный стол, с бутербродами на доске и ножом рядом. Нож может быть проблемой. Впереди — кухонные шкафчики, электрическая плита и мойка. Слева — холодильник. Справа — выход. Окно — над мойкой, выскочить в него сложно. Лампа — обычный плоский плафон на потолке. Палочка в рукаве лежала очень удобно.       Даже представить, что они с Ремусом могли драться, было дико, но паранойя Грозного Глаза была слишком заразной.       — Ты же уже не опасен! — продолжила она. — Ты выпил аконит!       — Да, но… — Люпин помрачнел. — Я не хочу, чтобы ты это видела. Чтобы ты видела меня таким.       Не дав ей ничего ответить, он обнял ее, притягивая к себе. Тонкс фыркнула, но промолчала, просто прижалась к нему, пряча лицо у него на плече.       Вот бы она была и целителем, и аврором одновременно — тогда она могла бы не только сражаться и защищать, но и исцелять. Уносить боль в ладонях. Ей бы так хотелось забрать боль Ремуса. Не перенести ее самостоятельно, Тонкс не настолько была готова жертвовать собой — но заставить боль исчезнуть. И страх, и вину, и злость. Все это. Просто выключить, как маггловский телевизор, когда нажимают кнопку, и картинка гаснет, а звук затихает, и ничего больше не мешает.       Погладив Люпина по щеке, она заглянула ему в глаза. Время неумолимо отсчитывало минуты, приближающиеся к тому часу, когда взойдет полная луна, озарив мир своим жутким и зловеще-призрачным сиянием. Наступит ночь, и тогда…       Что тогда?       Вдруг Ремус напрягся, по его телу прошла дрожь, короткая и резкая, как разряд статического электричества, он побледнел, лоб покрылся мелкой испариной. В окно с издевкой заглянула полная луна — идеально круглый золотой диск. Проклятие.       Ну почему она не целитель?       Тонкс выхватила палочку, заставив оружие скользнуть из рукава в ладонь. Сжала руку — древесина казалась теплой.       — Все хорошо, все хорошо, все хорошо, все пройдет, — заговорила она скорее для себя, чем для Ремуса, ища глазами стакан.       — Акцио! — стакан прыгнул ей в руку. — Агуаменти! — из кончика палочки в стакан полилась чистая и свежая вода. Тонкс протянула его Люпину.       — Пей, это поможет!       Она сомневалась, что поможет, но надо было попробовать хотя бы облегчить трансформацию.       Ремус посмотрел на нее мутным взглядом, протянул к стакану трясущуюся руку, но пальцы свело, и стакан выскользнул, разбиваясь о пол. Вода разлилась по кухонным плиткам. Люпин издал низкий стон, его позвоночник выгнулся и он упал на колени, упираясь руками в пол.       — Уходи!       Тонкс громко всхлипнула. Луна ехидно сияла в окне. Нужно было что-то делать… или еще не поздно убежать? Просто сбежать, чтобы не видеть мучений того, кого она любит? Дора тут же запретила себе подобные мысли — это казалось предательством.       Что же тогда делать…       Что, если?       — Давай я тебя в комнате закрою, — сообщила Дора. — Идем!       Схватив Ремуса за руку, она потащила его к спальне. Сквозь мутную пелену боли он увидел распахнутую дверь, и, собрав все остатки сил, рванулся вперед, почти спотыкаясь. Тонкс закрыла за ним дверь раньше, чем он упал на пол, корчась в судорогах.       Заперев замок на заклятие, Нимфадора сползла спиной по двери, зарываясь пальцами в волосы, черные, как ночь, и подтянула колени к груди, пряча лицо. Из спальни раздался низкий звук, который уже не был человеческим стоном — скорее рычанием.       Тонкс расплакалась — громко и по-детски, со всхлипами и рыданиями. Не потому, что ей было страшно — потому, что ей было горько. Потому, что она поняла, насколько была бесполезна и как мало могла. Она не была в состоянии помочь, не была в состоянии утешить, она ненавидела себя за то, что просто заперла Люпина, как будто он правда зверь.       Но он же слышал ее, поняла Тонкс. Он, даже перевоплотившись, был в сознании, и ему от ее рыданий становилось только хуже и больнее… а как она могла перестать плакать…       И тогда Тонкс запела.       Эту колыбельную ей в детстве пела мать — причудливую старую волшебную колыбельную, которая была неизвестна магглам. Возможно, была неизвестна даже полукровкам. Песня напоминала какой-то заговор, заклятие, подобное тем, что шептали ведьмы над котлами с зельем, но при этом песня была совсем не зловещей. В детстве она успокаивала Нимфадору, помогала расслабиться и заснуть.       — Темный лес ночной, лес осенний, нахмурились темные елки, по лесу гуляют волки да тени — эка невидаль — тени да волки…       Тонкс пела громко и на удивление мелодично, и старалась петь громко, не только чтобы Люпин ее слышал, но чтобы заглушить собственные мысли, что роем дементоров кружили в голове. У нее был приятный голос — метаморфу не составляло труда изменить и голосовые связки. Ее голос наполнял весь небольшой дом Ремуса.       Волк за дверью завыл, как будто подпевая ей.       — А зайвороны — птицы вредные, у зайворонов — клювы медные, у зайворонов — полтора пера, что из чистого злата-серебра, полетели над лесом зайвороны — пусть летят, да не в нашу сторону…       Тонкс прижалась затылком к двери. Волчьи лапы заскребли по дереву, словно он пытался дотянуться до источника звука, но вскоре и скрежет, и волк затих, лишь издал низкий, протяжный звук, похожий на урчание.       — А ты спи — тебе сон в усладу, никого нам сторожиться не надо, не от кого нам хорониться, мы и сами по себе птицы…       Пусть ему не будет больно — Дора не знала, как правильно молиться, не знала, слышит ли молитвы кто-то там, высоко, за облаками — она просто закрыла глаза, откинувшись спиной на дверь, и мысленно попросила неведомо у кого, чтобы Ремус не страдал. Чтобы волк в спальне спокойно спал, не чувствуя боли, страха и звериной ярости. Чтобы ему приснились хорошие сны, в которых будет фея с розовыми волосами…       Заснула она там же — на полу. В какой-то момент устала петь, некоторое время будила себя своим же голосом, но потом слова песни повторялись все тише и неразборчивей, пока уставшие веки не сомкнул сон.

***

      Проснулась Тонкс, услышав в спальне шорох, вскочила, словно это был не тихий шелест, а сирена пожарной машины, и тут же все вспомнила. Полнолуние, аконит, песня, Ремус… Ремус. Он уже стал человеком, верно? Должен был стать — на часах стрелки указывали на половину восьмого утра. Луна зашла, уступив место солнцу.       Нельзя было, чтобы он знал, что она спала на полу. Дора встала, придерживаясь рукой за стенку. Голова кружилась, а тело ломило от сна на твердой поверхности. Волосы все еще были черными с вкраплениями серого. Увидев себя в зеркале, Тонкс печально улыбнулась отражению.       Заварив две чашки крепкого кофе и сделав бутерброды с ветчиной и сыром, при этом ни разу не порезавшись, что можно было считать достижением, Тонкс нацепила на лицо привычную жизнерадостность, левитируя перед собой поднос с завтраком. Открыв дверь спальни, она широко улыбнулась, увидев Люпина в его обычном облике. Еще одна особенность оборотней — перевоплощались они без одежды, так что Ремус лежал на кровати, закутавшись в одеяло.       — Доброе утро! — весело сказала Нимфадора. — Прекрасно выглядишь. Будешь завтракать?       Словно и не было ничего. Ночь ушла, песня отзвучала, растворяясь в темноте, за окном вместо луны было ясное светлое небо, щебетали птицы и цветы в саду раскрывали лепестки навстречу солнцу.       Каждая клеточка тела болела, но в то же время Люпин чувствовал себя на удивление живым. Воспоминания о ночи сохранились очень хорошо: песня Доры, ее голос, что успокаивал зверя… Лучше ей было уйти, но она осталась, и вряд ли хорошо отдохнула — волосы спутались, лицо побледнело, глаза были темно-серыми, а волосы, хоть и розовыми, но очень тусклыми.       — Доброе утро, Дора, — немного хрипло произнес Ремус. — Я… я помню то, что ты пела.       Будто заметив (скорее, на самом деле заметив) его оценивающе-взволнованный взгляд, Тонкс заставила волосы стать ярко-розовыми, убрала тени под глазами и вернула коже нормальный здоровый оттенок. Сев на кровать рядом с Люпином, она поставила поднос ему на колени.       — Извини, что заставила тебя волноваться. Но я не хотела оставлять тебя одного, поэтому… я подумала, что так будет лучше.       Он накрыл ее руку своей.       — Не извиняйся, что ты… Я благодарен тебе. Бесконечно благодарен.       — Тебе нужно много съесть, чтобы восстановить силы, — Тонкс смущенно отвела глаза. — А если ты очень плохо себя чувствуешь, я дам тебе нурофен.       — Да, наверное, нурофен пригодится, — согласился Ремус, и нахмурился, — Тебе тоже надо поесть.       — Угу, — взяв один бутерброд, она откусила почти половину. — Я сегодня взяла отгул в Министерстве, раньше ни разу не брала, так что Робардс ни единого слова против не сказал.       — Я не хочу, чтобы ты жертвовала своей работой, — напрягся Люпин. — Как и своим отдыхом.       — Как раз и отдохну, — отмахнулась Тонкс. — Все равно пока ничего важного и серьезного, одни бумажки.       Он протянул руку и с виноватым видом поправил выбившуюся прядь ее волос, заправляя за ухо.       — Все нормально, Рем, раз в месяц и я бываю невыносимой, — фыркнула Дора. — Ну, понимаешь, женский организм и его особенности. У девушек свои полнолуния.       — Тогда в твои полнолуния я буду заботиться о тебе, — ласково улыбнулся Люпин.       — Договорились, — сказала Тонкс. — Готовь тонну шоколада.