11. Остролист

вот круг колдовской, где внутри всегда зелена трава

берег остролист от любой беды и отчаянья

пока я так далеко в пути — пусть она не убоится тьмы

я шел долиной теней, чтобы венчаться на ней

♫ Немного Нервно — Остролист

      Каждый день Тонкс жила ожиданием. Каждый день просыпалась, думая, что сегодня все может решиться — либо Ремус вернется, живым и невредимым, либо… Ей в любом случае скажут, если задание пойдет не так. Как бы Тонкс ни старалась гнать прочь плохие мысли, они все равно лезли в голову и терзали изнутри. Она знала, что случиться может все, что угодно. Она сама была аврором, она уже не раз видела смерть. Она сама приносила смерть своей палочкой-мечом. Она осталась одна, и могла только верить — Тонкс переехала из дома Люпина обратно к родителям, долго плакала в обнимку с мамой, потом — в обнимку с папой, а когда отец был дома — все время проводила с ним, словно снова стала маленькой девочкой, хвостиком бегающей за папой. Разве что сказку не просила рассказать и на шее у него не каталась.       Спустя неделю после ухода Ремуса Тонкс приснился страшный сон, в котором она везде искала его и никак не могла найти. Носилась по всему Лондону, заглядывала в каждый уголок, спрашивала у прохожих, чьих лиц не видела, и ответом ей было молчание, а потом появился Сириус, и Тонкс кричала на него, вцепившись в воротник дяди, а он опускал глаза и повторял одно слово «нет», как бы Нимфадора его ни трясла. Нет — и все. Это был самый страшный сон в жизни Тонкс, и она проснулась от собственного крика, а потом сделала то, чего не делала с детства — пошла в спальню к родителям. Конечно, не спала в их постели (хотя хотелось), просто папа заварил ей какао и сидел рядом, пока она не заснула снова, уже без сновидений. Но так, как в том сне, Тонкс не боялась никогда. Она не боялась ни школьных экзаменов, ни темноты, ни высоты, ни сражений с Пожирателями Смерти, ничего, и все же тот страх потери, что пронзил ее тогда, был самым ужасным чувством на свете.       Ничего она не боялась так, как потери близких.       Когда Тонкс на третьем курсе Хогвартса училась сражаться с боггартом, она крайне удивила всех — и однокурсников, и тогдашнего профессора Защиты от Темных Искусств. В то время, как остальные ее ровесники боялись призраков, вампиров, оборотней и банши, персонажей из фильмов ужасов и страшных книг, боггарт Нимфадоры принял облик ее отца. Эдвард Тонкс лежал прямо посреди класса, покрытый кровью и мертвый. Дора в ужасе выкрикнула «Ридикулус» снова, и вместо отца появилась мать — тоже мертвая и в крови. Еще один Ридикулус, еще один взмах палочки — и появилось тело Сириуса в таком же состоянии. После этого урок пришлось прекратить — ученики испугались вида преступника, которого все еще помнили, а Тонкс впала в истерику, и подруги отвели ее в больничное крыло, где мадам Помфри хлопотала над плачущей ученицей и поила ее успокоительными зельями.       Потом Нимфадора все же научилась побеждать боггарта — профессор доступно все ей объяснил, и после двух-трех внеплановых занятий Тонкс спокойно изгоняла привидение, смеясь ему в лицо, но бояться не перестала, ни тогда, ни сейчас.       Дар метаморфа пропал. Полностью. Как бы Тонкс ни старалась преобразить цвет волос или хотя бы глаз — волосы оставались серыми, какими-то мышиными и скучными, и глаза тоже — бесцветными. Тонкс даже пытаться перестала. Видимо, для метаморфоз ей нужны были разные эмоции, теперь же у Нимфадоры была лишь одна — печаль. И страх. И ожидание. Сплошной негатив, а метаморфомагия, как выяснилось, нуждалась в позитиве.       Тонкс превратилась в тень самой себя, какую-то оболочку, внутри которой не было ничего, кроме темноты. Она сотни раз повторяла Люпину, как важно надеяться, как спасает надежда, а сама своим же собственным советам следовать не могла. Просыпалась по утрам, потому что так надо. Ела и пила — потому что так надо. Ходила на работу и патрули Ордена — потому что так надо. Ее никто не мог развеселить, даже Сириус. Тонкс полностью потерялась. Чернильная тьма переполняла ее до краев — никогда она не была настолько опустошенной. У нее как будто вырвали часть души и унесли так далеко, что нет возможности вернуть.       Это был их долг, но Тонкс не могла не сердиться. На Дамблдора, что распоряжается чужими жизнями, играя ими, как марионетками. На Волдеморта, из-за которого все это и происходило. На родителей, которые утешали ее и говорили, что все будет хорошо, а Тонкс не верила, заранее принимая заботу отца и матери в штыки. На Сириуса, который пытался развеселить ее, когда она приходила на площадь Гриммо, 12. На Аластора и Робардса с их заданиями, которые отвлекали Тонкс от скорби. Она хотела полностью погрузиться в свою печаль, как Спящая Красавица — уколоть палец веретеном и спать-спать-спать до тех пор, пока ее не разбудит поцелуй принца.       Или оборотня, что даже лучше.       На Ремуса Тонкс тоже злилась, хотя они и помирились, и прощались они довольно холодно. Нимфадора не бросалась ему на шею, и Люпин тоже не особо стремился обниматься. Тонкс понимала, что если сейчас его обнимет — то не отпустит, и ему придется либо идти с ней, либо не идти совсем, поэтому молча кивнула, отвернулась и ушла в спальню, а там уже дала волю слезам.       Каждый вечер Тонкс слушала новости — и магические, и маггловские. Скупала все газеты, обоих миров, и вчитывалась в строки, боясь найти сообщение о нападении оборотней на кого-то. Во время полнолуния Тонкс самой хотелось выть на луну, и, чтобы справиться с собой, она пела ту самую колыбельную, которую пела Люпину-волку, сидя на кровати у себя в комнате и закрывая лицо руками. Пение вскоре переросло в рыдания, и Теду пришлось отпаивать дочь магическими успокаивающими настойками, чтобы та заснула.       Она чувствовала себя брошенной. Вдовой при живом муже… или пока живом. Никаких вестей, ничего — молчание. Так и должно быть ради конспирации, но как же страшно ей было жить, не зная, жив ли тот, кого она любит… Нельзя жить с половиной души.       Сочувствие убивало Тонкс еще сильнее. Она сорвалась на Гестии — когда та начала жалеть ее в своей обычной манере, напоминающей материнскую, Тонкс накричала на ни в чем не повинную подругу, заявляя, что Люпин вернется, и нет никакой нужды ей сочувствовать, она пока что не вдова!..       …пока что. Вот именно. Пока что.       В один момент у нее все отняли — почти все, но тогда ей казалось, что даже солнце светит не так ярко, как обычно. В последний раз Нимфадоре было настолько тоскливо в восемь лет — когда она узнала об аресте Сириуса, и когда никто не мог сказать ей, что дядя не виноват, потому что все улики указывали на вину, и даже папа прятал глаза, даже мама переводила тему. Но в восемь лет человек все переживает иначе — легче. В восемь лет Тонкс не подозревала о том, насколько тяжелой и темной может быть жизнь. Она была ребенком, была избалованной родительской любовью и заботой девочкой, и знала о войне только из газет, которые тайком брала у папы, пока он не видел. Читала заголовки и думала, что это ужасно, но все равно Первая Магическая осталась для Доры страшной сказкой, пусть и в главных ролях были ее родственники.       В двадцать три все было иначе. Тонкс уже не просто представляла, что оборотни могут сделать с Ремусом — она своими глазами видела, что они делают с другими людьми. Аврорам пока еще не удавалось поймать оборотней, но результаты их нападений они наблюдали, прибывая на место преступления.       Поэтому, чтобы не сойти с ума, Тонкс верила. По-своему, не молясь Богу, не уповая на знаки судьбы. У нее сформировалась какая-то своя, особая религия, и в ее религии добро всегда побеждало, а любимые люди возвращались домой невредимыми. Было проще верить в хорошую развязку, чем сидеть и воображать себе ужасы, вгоняя себя в бездну страха — Нимфадора была достаточно впечатлительной и на фантазию никогда не жаловалась, поэтому всеми силами заставляла себя думать о хорошем, или хотя бы просто о чем-то другом. Не о логове чудовищ, которые только выглядят, как люди, не о Пожирателях Смерти в омерзительных масках, среди которых находится ее родная тетя, не о том, что Министерство сдает позиции и война может быть проиграна. Тонкс закрывала глаза и вспоминала — вот папа дарит ей игрушечного розового слоника, вот мама гуляет с ней за руку в парке, вот Сириус катает ее на плечах, вот Снейп с перекошенным лицом выводит в табеле «Превосходно», вот Аластор одобрительно хмыкает ей и говорит «неплохо», что для него — высшая похвала…

***

      Прошел месяц с тех пор, как они с Ремусом не виделись. Тонкс начала зачеркивать дни в календарике, чтобы считать их, и, хотя вскоре благополучно забыла и забросила это дело, первая отметка красноречиво говорила, когда Ремус ушел. Месяц назад. Вроде бы немного времени, но Нимфадоре казалось, что прошел как минимум год.       В дом Люпина она пришла просто так — иногда возвращалась сюда, поливала цветы, которые сама же однажды и завела (несчастные обреченные на медленную смерть фиалки), пыталась наводить порядок, или сидела на диване и смотрела телевизор, безрезультатно отвлекаясь от тяжких дум. Сегодня все было так же — Тонкс открыла дверь своим ключом, убедилась, что почва в вазоне с цветком еще влажная и в поливе он не нуждается, поставила чайник, чтобы заварить кофе… и услышала стук в дверь. Кто может искать ее здесь и сейчас?       Ее охватило радостное предчувствие, такое трепетное и сильное, что Тонкс бросилась к двери чуть не бегом.       Дверь открылась одним рывком.       За дверью был Ремус Люпин собственной персоной. Уставший, потрепанный, но живой и вроде бы даже здоровый.       Как она его ждала, боже…       «Постоянная бдительность», — прозвучал в голове скрипучий голос Аластора. Тонкс выхватила палочку, направляя ее на Люпина.       — Какого цвета у меня были волосы в нашу первую ночь? — этого точно не знал никто, кроме настоящего Ремуса. Только он видел перелив сиреневого и золотого — а теперь волосы у Тонкс серые и тусклые. До сих пор не розовеют. Может, уже никогда больше и не порозовеют.       Но если это не настоящий Люпин, а Пожиратель Смерти под Оборотным Зельем — Тонкс перерезала бы ему горло Сектумсемпрой без колебаний и дрожи. Хотя губы все равно предательски задрожали, стоило ей взглянуть в глаза Ремуса.       — У тебя не было определенного цвета волос тогда, — сказал Люпин. — Они переливались от сиреневого к золотистому. Как будто ты была живой радугой.       Тогда ее волосы переливались, как диковинные драгоценности. Аметисты и золото. Счастье и желание. Любовь, переполняющая до краев и рвущаяся наружу. Тогда ее глаза меняли цвет каждую секунду. Дар не просто работал — в ту ночь дар был на пределе совершенства… А сейчас все изменилось. Никаких переливов драгоценных камней — серость, пустота, тоска и мрак. Ремус испуганно подумал — что, если так все и останется? Он бы любил ее с любым цветом волос, но знал, что для нее утратить дар — как потерять часть себя.       — Это правда ты… — она опустила палочку.       Хотелось сказать что-то еще — рассказать, как ей было плохо, как она боялась и страдала, как она впервые с ужасом обнаружила, что не может менять цвет волос, как она ненавидела лунные ночи, как она вставала по утрам лишь из-за чувства долга, как она скучала, как она его любит и как же ей хочется его стукнуть. Но Тонкс не смогла ничего сказать — открыла рот, и с губ сорвалось лишь рыдание, громкое и отчаянное.       Шагнув к ней, Ремус заключил ее в объятия, прижимая к себе крепко, почти до боли. Его плащ пах дождем, дымом и чем-то неуловимо диким, и это был самый прекрасный аромат в мире. Тонкс вцепилась в него, сжала пальцы на его плечах и громко зарыдала. Люпин покачивал ее в своих руках, и постепенно ее плач из горького стал радостным, счастливыми рыданиями женщины, которая встретила своего любимого человека живым. Она вцепилась в Люпина так, как будто если отпустит, все окажется сном, и она проснется в своей комнате в доме родителей, а она бы такого не вынесла.       Нимфадора хотела начать говорить, ей так много надо было сказать — но не могла. Дар речи пропал, она старалась унять плач, зная, что такие истерики ни к чему хорошему не приводят, она была дочерью медика и прекрасно знала, как важно успокоиться, чтобы не довести себя до нервного срыва, как в последнее полнолуние. Тогда Тонкс даже на работу не вышла, Тед сам ей выписал справку, а Робардс и хмуриться не стал, когда Нимфадора явилась на следующий день, только хмыкнул и покачал головой. Он жалел ее — все ее жалели, но молчали об этом, зная, что стоит сказать — и Тонкс взорвется, не принимая чужой жалости.       Надо было думать о чем-то отвлекающем… Собраться, сосредоточиться на мелочах… Пиджак Люпина был шероховатым под ее ладонями, его руки на ее волосах — теплыми, как всегда, он был живым, из плоти и крови, а не призраком, он вернулся. Теперь у них все будет хорошо, они поженятся, у них будет свадьба, не просто свадьба, а венчание, и никто больше их не разлучит, никакой Дамблдор, никакой Волдеморт, никакие силы, злые ли, добрые ли — никто на свете.       Люпин осыпал поцелуями ее щеки, а потом накрыл губами губы, и когда их губы соединились — Тонкс успокоилась окончательно и ответила, и кончики серых до того волос порозовели, медленно, почти незаметно, но меняя цвет на привычный, как у клубничной жвачки.       — Я же обещал тебе вернуться, — сказал он, отстранившись.              Вместо ответа Нимфадора схватила его за воротник и потянула вниз, целуя его снова, вкладывая в поцелуй все, что пока не могла сказать словами. Повела его за собой в дом — к чему стоять на пороге? — и, как только шагнула в прихожую, пятясь назад, серые мышиные волосы вспыхнули ярким розовым светом, таким, как всегда, если не ярче. В них появились золотые нити, сверкающие от горящей в прихожей лампы — еще не было поздно и не стемнело, но Тонкс включила везде свет, чтобы взбодриться.       — Ремус, — способность говорить тоже вернулась. Дора провела языком по пересохшим губам. — Никогда ты больше меня не оставишь, никогда, поклянись в этом немедленно здесь и сейчас!       — Клянусь, — сказал он, обхватив ее лицо ладонями, и большими пальцами вытирая влажные дорожки на ее щеках. — Я больше никогда тебя не оставлю, клянусь жизнью, моя королева.       — Как я тебя люблю, как я тебя люблю, я так счастлива, — зашептала Дора между поцелуями, зарываясь пальцами в волосы Ремуса. — Я знала, что ты вернешься. Я боялась, я с ума сходила, но я знала, и я была права, — она снова чуть не всхлипнула, но Люпин вовремя поцеловал ее, утихомиривая рыдание.       Внизу живота что-то томительно сжалось, и волосы Тонкс стали почти совсем золотыми.       Золото — это желание.       Открыв дверь спальни, Нимфадора поцеловала Ремуса в шею, отводя в сторону воротник пиджака, и дрожащими пальцами начала расстегивать пуговицы.       — Не так быстро, Дора, — прошептал он, и сам начал расстегивать пуговицы на ее блузке, целуя шею, ключицы и плечи. Сняв блузку через голову, Тонкс бросила ее в сторону, оставшись в лифчике, стянула с Люпина плащ, такой знакомо потрепанный, провела ладонями по его плечам и тихо застонала. Золотых нитей в волосах становилось все больше, и глаза тоже обретали золотое свечение, и все отходило на второй план, превращаясь в неважные мелкие детали, и война, и опасность, и смерть.       Сейчас Нимфадора чувствовала себя бессмертной.       Ремус отстранился на мгновение, чтобы снять с себя пиджак и бросить его на пол рядом с ее блузкой, чтобы избавить их обоих от остальной одежды.       — Дай мне взглянуть на тебя, — тихо сказал он, и правда посмотрел на нее так, словно изучал каждую линию ее тела, словно видел ее впервые.       — Ты невероятно красивая.       Тонкс почти физически ощутила его взгляд и то, как его любовь окутывает ее теплым сиянием. Она хотела бы поселиться у него в голове и полностью занять все сознание — хотя бы на пару минут.       — Ты больше никогда не останешься один, без меня, — в свою очередь пообещала Дора. — Уже никогда. Я твое наказание на веки вечные, уже сам решишь, за что.       — Тогда накажи меня, Дора, — низко проговорил Люпин, отстранившись и глядя в ее глаза. — Накажи меня за каждую ночь, когда я был один, за свой страх и за каждую минуту, которую мы потеряли.       Подняв ее на руки так нежно, как будто она была самым хрупким сокровищем, Ремус уложил ее на кровать и навис над ней, опираясь руками по обе стороны от ее головы.       — Ты сам напросился.       Тонкс повернулась на кровати так, что оказалась сверху, и ее глаза вспыхнули зелеными ведьминскими огнями. Наклонившись, она поцеловала Люпина в шею, а потом — прикусила так, чтобы остался след. Следующий укус — за мочку уха, и Дора шепнула:       — Ты по мне скучал?       — Скучал так сильно, что едва не сошел с ума, — он медленно провел рукой по ее спине, спустился ниже и коснулся бедра, отчего она вздрогнула.       От него все еще пахло лесом, так приятно, пряно и свежо. В лесу было опасно, там на каждом шагу подстерегали чудовища, но ему удалось вернуться домой, потому что любящая ведьма ждала, неизменно перед сном повторяла его имя и представляла лицо. Может, такое нехитрое колдовство помогло, и поэтому она дождалась — лесная ведьма, шепчущая заклинания по ночам?       Тонкс все еще нравилось придумывать эти сказки. Иногда она их даже записывала. В ее сказках Люпин неизменно был оборотнем, а вот образ ее самой менялся — она была то ведьмой, то фейри, то нимфой, гуляющая по поляне цветущих люпинов. Это красивые цветы. Волчьи цветы — в переводе с латыни. У них яркие цвета и дурманящий аромат.       Когда Люпин назвал ее королевой, появились новые сказки. У королевы должен быть король, рыцарь или советник, придворный маг, знающий все секреты и тайны колдовства, способный справиться с любой угрозой при помощи магии, защищающий королеву непроницаемым куполом, дающий ей советы, умеющий при надобности владеть мечом, но убивающий врагов одним словом. Тот самый маг, который возвел королеву на престол и возложил корону на ее лиловые кудри. Тот, благодаря которому она стала королевой.       Сказки она могла писать, несмотря ни на что, это ее успокаивало, но до сих пор Нимфадора не показывала свои творения никому — думала, что прочитает их ребенку, который однажды у нее родится. У них. Пока что она пила противозачаточные зелья, понимая, что сейчас, в военное время, ребенку рождаться незачем, да и Ремус просил, чтобы она предохранялась, и сам всегда думал об этом, боясь, что может родиться оборотень. Тонкс не верила, что ликантропия передается по наследству, но соглашалась с ним — и все равно знала, что однажды у них обязательно будут дети, и они будут слушать сказки про ведьму, варящую зелье из люпинов, про фейри, бегущую наперегонки с волками, про волка, который позволил себе расслабиться и выйти из норы на свет, и увидеть, что там, снаружи, сияет радуга, и солнце блестит золотом, отражаясь в дождевых каплях на листве. Стоит только открыть глаза.       Лес может быть темным, опасным, страшным и угрожающим. Лес может быть светлым, зеленым, благоухающим цветами и озаренным солнцем. Не стоит бояться леса.       Ничего не стоит бояться.       Нимфадора медленно провела языком по губам, скользя кончиками пальцев по груди Люпина, легко цепляя ногтями кожу, не царапая, а просто щекоча. По ее спине пробежали мурашки. Горячо-горячо-горячо — везде было горячо и жарко. От поцелуя в шею по всему телу прошла дрожь.       — Я тоже думала о тебе. Каждый день. Каждую минуту…       Ремус снова поцеловал ее, страстно и долго, погладил его по щеке, опустился поцелуями к ключицам. Ее волосы щекотали ему нос. Желание охватило целиком, накрыло с головой, как морская пучина или омут — или трясина в лесной чаще. Не выбраться и не скрыться, если угодил в болотную топь. Не выбраться и не скрыться, если попался ведьме.       — Покажи мне, как ты скучал, — протянула Тонкс.       Вместо ответа он хрипло застонал, и снова поцеловал ее, так, как еще никогда не целовал — с такой любовью, страстью и нежностью, с таким желанием, что она застонала громче, отвечая на его поцелуй так же горячо, поворачиваясь на спину и подставляясь под его губы. Люпин запустил пальцы в ее золотистые пряди, отстранился от губ, чтобы оставить поцелуи на груди, на напряженных сосках — каждое его прикосновение вызывало у нее чувственный стон. Она оживала, как цветок, на чьи лепестки упал солнечный свет, таяла под ним, и наконец ее волосы стали полностью золотыми.       — Да… Вижу… Скучал… Не останавливайся…       Но он остановился и приподнялся, опираясь на локти. Тонкс гневно сверкнула глазами, и тут же растаяла снова, потому что Ремус спросил:       — Чего ты хочешь? Что бы ты ни захотела, я сделаю это.       Не только волосы, ее глаза тоже вспыхнули золотом. Дора сжала пальцы на плечах Люпина, словно желая удержать.       — Та-ак, чего же я хочу? — протянула она, лукаво улыбаясь. Погладила его по спине, кончиками пальцев нащупывая шрамы, легко прикусила за шею, и на самом деле знала, чего хотела. Сегодня. Завтра. Всегда. Сколько бы ни прожила на свете.       — Я хочу тебя.       — Я давно твой.       Тонкс вздрогнула — его пальцы проникли в ее лоно, медленно двигаясь.       — Ты — мое счастье, — прошептал Люпин ей на ухо, и она подумала, что может понять, как чувствуют себя фениксы, возрождаясь из пепла. Счастье, словно душа парит где-то в небесах, среди звезд, среди разноцветных фейерверков. Жизнь не просто вернулась — жизнь била ключом, сильнее, чем раньше. Нимфадора впервые за месяц по-настоящему чувствовала себя живой.       — Ты моя жизнь, — Ремус сказал это совсем тихо.       Его душа была в ее руках, светилась лунно-синим огоньком в ладонях, ее душа хранилась у него, разноцветным сиянием озаряя мрак и прогоняя ночь.       Нимфадора прочертила пальцами линии на груди Люпина, и раздвинула ноги. Страхи исчезли в рассветных золотых лучах. Тени прятались, трусливо забиваясь в угол. Неважно, что на дворе наступали сумерки — в душе у Тонкс сиял рассвет.       И как же она хотела, чтобы Ремус тоже увидел это сияние.       Он вошел сразу на всю длину, медленно начиная двигаться, и, застонав, Тонкс потянулась за очередным поцелуем, двигаясь навстречу. Осталось только желание — горячее желание, помутняющее разум, ее эмоции разноцветными фейерверками взрывались в голове, смешиваясь в причудливый коктейль, где была и злость, и капелька обиды, и испуг, и тревога, и страх, но все это превратилось в счастье и яркую страсть, и в любовь, которая в очередной раз победила смерть, и ничего больше не имело значения — ни война, ни полнолуния.       — Как хорошо…       Нимфадора изогнула спину, цепляясь ногтями за плечи Люпина. Он продолжал двигаться, целовал ее грудь, губы, щеки, и ему казалось, что он тонет в ней, как в омуте, но меньше всего он хотел выбираться. Прижавшись губами к шее Ремуса, она оставила на коже след поцелуя — пусть будет метка, пусть будет знак, — и спрятала лицо на его плече, двигаясь вместе с ним и растворяясь в сияющем океане ощущений. Сиренево-золотые вспышки, отражающиеся в воде до самого горизонта — утонуть в таком океане просто потрясающе.       — Ты не представляешь, как я скучал по этому, — Люпин почти мурлыкал, уткнувшись ей в шею. Его прикосновения стали настолько горячими, что воздух в спальне буквально плавился, и Тонкс на самом деле в эти минуты чувствовала себя королевой, особенной и исключительной, бессмертной и практически всесильной.       Она снова сжала его плечи, и, спохватившись, сделала свои ногти короткими, такими короткими, чтобы не оставлять царапин, но Ремус глухо проговорил:       — Не надо, мне нравятся… эти следы, — поцеловал ее ладонь и осторожно повел ее пальцами по своему плечу. Дора задрожала, с ее губ слетел длинный стон, она вернула ногтям прежнюю длину, чертя линии у него на спине, и повернулась так, чтобы опять быть сверху.       — Значит, нравятся?       Первый укус — в плечо, на коже остался след от зубов. Руки Люпина скользнули по ее бедрам, приподнимая, и в его глазах вспыхнул огонь,. Второй укус — в ключицу, след здесь был заметнее, он слегка откинулся назад и запрокинул голову. Третий укус — в шею, там, где кожа тонкая, и след получился красным. Тонкс тут же зализала этот укус.       Поцелуй тоже был как укус — горячий и жадный. Их стоны слились в причудливую мелодию, волосы Нимфадоры уже просто не могли стать ярче, и помимо золотых прядей в них появлялись и фиолетовые, и розовые, словно это были не обычные человеческие волосы, а диковинная магическая субстанция, и удлинились, разметавшись радужным фонтаном по простыне. Глаза засияли золотом с крапинками сиреневого: желание, счастье, удовольствие — все вперемешку. Внутри разгорался разноцветный пожар и цвели благоуханные цветы — в солнечном сплетении и в низу живота.       Ремус смотрел на нее, как, наверное, смотрят на ожившие сказки. Он повернулся на бок, увлекая ее за собой, Тонкс обхватила его ногами, и их тела переплелись еще теснее. Это были уже не просто фейерверки — молнии, сияющими вспышками пронзающие ночное небо. Разноцветные молнии, сиреневые, золотые, розовые, оранжевые, разные-разные. Вместо раскатов грома — чувственные стоны: гроза была в самом разгаре, бушуя и освещая темноту.       По всему телу Доры проходила дрожь и томление, ей казалось, что она в эпицентре бури, что она и есть — шторм, и волны внутри нее становились настоящим цунами. Огонь достигает небес. Не конец света — начало. Стоны превратились во вскрики, последняя молния, самая яркая, ударила со всей силы, и наступило расслабление — такое приятное, какого никогда раньше не было. Люпин рядом напрягся, как будто окаменел, и тут же расслабился. Его горячее семя пролилось внутрь.       — Дора, ты… — он не договорил, но по восхищению в глазах она все поняла.       — Да, — сказала Тонкс, — наверное, тебя ни разу так не встречали.       — Ни разу, — усмехнулся Ремус, выходя из нее, ложась рядом и обнимая. — Я так счастлив… моя королева.       — Тебе нравится так меня называть? — смущенно буркнула она.       — Почему бы и нет? Или тебе не нравится?       — Нравится, — немного подумав, решила Тонкс.       Страсть ушла, теперь ей было спокойно и умиротворенно, что захотелось спать, и веки смыкались сами собой. Устроив голову на плече у Люпина, Дора закрыла глаза и впервые за месяц заснула спокойно, без кошмаров, бессонницы и снотворных зелий. Оказалось, что достаточно его присутствия рядом, чтобы все ее страхи ушли прочь, как от самого сильного Патронуса.       Волк всегда защитит свою фейри, она была в этом уверена.       Мысли окончательно спутались, утонув в пелене сна.       Нимфадора совершенно забыла, что ей нужно принять противозачаточное зелье.       Им обоим было слишком хорошо, чтобы вспомнить об этом.