13. Журавль в руках

ведь я мечтаю о том, что и ты тоже

чтобы журавль в руках, а клинок в ножнах

иметь дочурку и сына к тридцати примерно

и быть не просто отцом, а быть примером

♫ 30.02 — Примером

      Свадьба окончательно изменила жизнь Нимфадоры, подведя жирную черту: теперь ее фамилия — Люпин, она — «миссис» и имела полное право окончательно переехать в дом Ремуса, что она и сделала.       На работе ее по давней привычке продолжали называть «Тонкс», и друзья обращались к ней так же. Нимфадора их не исправляла, не видела в этом смысла. Ей нравилось быть Тонкс, нравилось быть миссис Люпин, нравилось быть Дорой, лишь бы ее не называли по полному имени. Но втайне Тонкс очень гордилась новой фамилией и статусом замужней женщины.       Спустя две недели после свадьбы все стало идти наперекосяк. Нимфадору раздражало все на свете: она срывалась по мелочам, злилась из-за ерунды, и бедному Ремусу приходилось нелегко. После каждого срыва Тонкс чувствовала ужасный стыд, такой, что хотелось плакать. Почему — она не понимала. После ссоры — точнее, Люпин с ней не ссорился, это Тонкс громко возмущалась из-за немытой чашки (о которой сама же и забыла и которую можно было очистить одним простым заклинанием) или отсутствия белого шоколада, когда ей хотелось именно его, — Дора приходила к нему, виновато терлась носом о щеку, и все забывалось. А на следующий день продолжалось снова. И на работе тоже. Тонкс даже на Робардса накричала, потому что он дал ей не те документы, а когда Сириус на площади Гриммо случайно разбил любимую чашку племянницы, всем пришлось чуть ли не прятаться, потому что оказалось, что склеить чашку Репаро — это совсем не то, она все равно разбилась, а дядя — неуклюжий, и зачем вообще тянул руки к чужой вещи? Сириус был крайне удивлен, а Молли, когда Тонкс успокоилась, отвела ее в сторону, сделала страшные глаза и посоветовала провериться на предмет… да, именно на то самое, подтвердила миссис Уизли, добавив, что Дора в последнее время ест больше обычного.       О Боже, какой ужас, за что им все это?       Тонкс с ужасом смотрела на то, как на магическом тесте проявлялись две полоски. Это был уже третий тест, и взяла она их из самого госпиталя Святого Мунго, а точнее — прямиком у папы из аптечки, где были всевозможные препараты, и в том числе это, конечно, на всякий случай, а не потому, что они с Ремусом об этом думали, а просто так, ну мало ли, пригодится. Папа Доре ни на грамм не верил, качал головой, но тесты, конечно, дал.       И они были положительные. Все три.       У них будет ребенок.       Тонкс со стоном запустила пальцы в позеленевшие волосы. Она хотела детей, но не сейчас же! Шла война, Гарри искал крестражи, Министерство Магии было под контролем Волдеморта, нападения Пожирателей Смерти участились, в Хогвартсе преподавали враги, — ну как мог тут быть ребенок? Совершенно не вовремя. Он не должен был рождаться сейчас, не в такие темные времена, а потом, позже…       Но он уже был. Был там, у нее внутри, — Тонкс осторожно коснулась живота. Живот был плоский, но временно — скоро он округлится. Женщины в начале беременности обычно страдали от токсикоза, но, видимо, организм метаморфа легко подстроился к изменениям. А вот перепады настроения были налицо, даже стало непонятно, кто из четы Люпинов — оборотень.       Беременный аврор. Потрясающе.       Нимфадоре хотелось одновременно плакать, разбивать тарелки и есть мороженое с чесноком. С чесноком было бы вкусно. Если еще немного майонеза, и… шоколада. Идеально.       Нужно было рассказать Ремусу. Он не хотел детей, с самого начала поставил условие насчет противозачаточного зелья, и Тонкс все понимала и зелье пила. Но когда Люпин вернулся от оборотней, она забыла, и он тоже, очевидно, забыл. Ремус, конечно, ее не бросит, он не такой, чтобы бросить беременную жену, Тонкс верила в это, но он же вбил себе в голову, что может передать по наследству ликантропию…

***

      Вернувшись с работы пораньше, Тонкс начала готовить ужин. В последний раз она готовила тогда, когда Люпин сообщил ей, что уходит на опасное задание — теперь наступила ее очередь рассказывать новости не менее печальные. Нимфадора не была из тех женщин, что считают детей величайшим счастьем в жизни, она хотела ребенка, но не возводила его в культ, и понимала, что сейчас — не время. Но куда же его девать? Можно было просто от него избавиться, но почему-то не хотелось.       На плите готовился луковый суп по рецепту миссис Уизли, в духовке запекалось мясо, а Тонкс стояла у плиты и ела бутерброд с колбасой и шоколадным маслом. Вошедшему Люпину она радостно помахала тем самым бутербродом.       — Ремус, привет! Ужинать будешь?       Ее голос звучал весело, но кончики волос нервно позеленели.       Лицо Люпина выглядело усталым, но при виде Тонкс посветлело.              — Привет, моя дорогая, — сказал он, снимая пальто и вешая его на крючок у двери. — Я почувствовал запах супа еще во дворе. Ты решила приготовить луковый? Потрясающе!       Увидев ее глаза, Ремус нахмурился.       — Что-то случилось? Только не говори, что ничего. Я вижу, что ты волнуешься.       — Много чего случилось, — признала Дора. — Мне надо с тобой серьезно поговорить. Но лучше сначала давай поедим, ладно?       Спорить Ремус не стал — возможно, не решился. Тонкс взмахнула палочкой; в ней проснулась леди Блэк — особое состояние, когда она ничего не разбивала, не ломала и не роняла, а становилась изящной и грациозной. Обычно это происходило во время сражения, когда нервы были на пределе, когда думать получалось лишь об атаках и обороне, но сейчас Нимфадора тоже нервничала, так что по взмаху ее палочки кастрюля с супом не опрокинулась на пол, а плавно взлетела в воздух, и поварешка разлила суп по двум тарелкам. Одна тарелка так же плавно опустилась перед Люпином. Тонкс дожевала бутерброд: помимо странных вкусов, в ней проснулся и зверский аппетит. Оставалось лишь радоваться, что обмен веществ у нее ускоренный и лишние килограммы не испортят фигуру.       — Попробуй, это Молли посоветовала, я старалась следовать рецепту.       Сев за стол, Нимфадора сама попробовала суп и поняла, что ужасно его пересолила. А чего еще было ожидать? Зелья у нее никогда не получались, чем суп отличается от зелья? Вроде бы по рецепту готовила, но все равно тщательно следить за готовкой не получалось.       Когда Люпин съел ложку супа, его лицо на мгновение исказилось.       — Вот черт, — скривилась Тонкс, словно отражая его гримасу. — Я все-таки не умею готовить. Не ешь, это невкусно. Я, как всегда, облажалась. От меня никакого толку, я плохая жена…       Разумом она понимала, что ее злость и обида лишь следствие беременности, но все равно поделать с собой ничего не могла. Это было сильнее нее.       — Что ты, — испугался Люпин. — Это правда очень вкусно!       — Ладно, не ври, и дело не в супе, я хотела поговорить, — Дора вовремя остановилась, чтобы не расплакаться, хотя ужасно хотелось разреветься и съесть еще порцию мороженого, но уже не с чесноком, а с луком. И с кетчупом.       Тонкс буквально чувствовала, как медленно сходит с ума, как здравый рассудок ускользает из ее рук.       — В последнее время я стала невыносимой, — проворчала она. — Ругаюсь с тобой из-за мелочей, и не только с тобой… Как ты меня терпишь — не понимаю. Но на самом деле эти нервотрепки — не самое плохое, что может быть. Кое-что случилось, и это полностью моя вина. Я ничего не могу сделать нормально, — Тонкс шмыгнула носом. Волосы уже стали полностью зелеными. — Я всегда все порчу, я всегда делаю только хуже, от меня одни проблемы, я бесполезная, я глупая, я бестолковая, я… я беременна.       Глаза Люпина широко распахнулись.       — Что ты сказала?.. Мы же договаривались! Мы же решили, что пока это опасно! Мы использовали зелья! Ты… ты что, перестала их пить? Ты вообще думала о последствиях?       — Я один раз пропустила прием зелья, — мрачно буркнула Тонкс, и ее волосы начали стремительно чернеть. — Забыла. Из головы вылетело… все из головы вылетело, когда ты от оборотней вернулся. Я посчитала, дни сходится. И если ты думаешь, что я в восторге — то ты не прав, потому что я точно так же расстроена, как и ты! — она сердито отодвинула тарелку и вскочила на ноги. — Сейчас война, в Аврорате постоянно задержания, Пожиратели людей убивают, как мух, мы за один день иногда по три раза выезжаем на вызов, про Орден уже молчу — про Орден ты сам знаешь, и тут ребенок! Какой ребенок сейчас? — Тонкс застонала, зарываясь пальцами в черные волосы. — Я выйду из строя на три месяца как минимум… Папа и мама помогут, конечно, но они тоже не обязаны со мной возиться… И я знаю, что ты не хочешь детей. И я знаю, что есть способы избавиться от беременности… но… это новая жизнь. Это жизнь, которая появилась сейчас, когда вокруг так много смертей. Я убивала людей, а теперь могу подарить человеку жизнь, и это как… искупление? Искупление и доказательство, что люди не только умирают. Что они еще и рождаются. И я рожу этого ребенка, — решительно заключила она.       Ремус смотрел на нее так, будто она его ударила.       — Ты… ты понимаешь, о чем говоришь? Искупление? Родить чудовище — искупление?! Или ты считаешь, что это так легко? Ты что, в детстве не наигралась в куклы? Ребенок — это не игрушка… ты сама — глупый ребенок, и ты подвела не меня, а себя! А я подвел тебя и того ребенка, который родится, хотя не должен был рождаться!       Волосы Тонкс мгновенно вспыхнули алым, как огонь — или как кровь. Внутри нее взметнулся ураган, разносящий здания в щепки, в осколки, в мелкую крошку, но снаружи она не выдала свою ярость ничем — кроме волос и глаз, которые стали полностью черными, даже белки почернели. Люпин уже видел ее такой, но в тот раз Тонкс сердилась по гораздо меньшему поводу, а сейчас она не просто разозлилась, она действительно была готова потерять контроль над собой, утратить остатки самообладания, сорваться — натянутая пружина вот-вот лопнет, тетива дрогнет, и стрела полетит в цель.       Тонкс сжала кулаки.       Она могла бы его ударить. Она хотела его ударить, или схватить за воротник и потрясти, или запустить чем-то в стенку, но вместо этого Нимфадора потеряла контроль над своей магией. В ней всегда было много магии, силы, таящейся внутри, текущей по жилам вместе с наполовину черной кровью, и иногда магия такая магия могла находить выход наружу и без волшебной палочки.       Две тарелки супа, стоящие до тех пор на столе, взорвались, и осколки разлетелись в разные стороны. Следом взорвалась вся посуда на кухне — одна за другой тарелки и чашки взлетели на воздух. На плите загорался костер — мясо в духовке тоже взорвалось.       Тонкс трясло от гнева, и она не знала, на кого именно злится, на Люпина или на себя — или на всю эту ситуацию? Она была виновата, но и его никто не просил реагировать так, будто произошел конец света.       — Ребенок — не игрушка, — Нимфадора не кричала, она говорила негромко, но так угрожающе и зло, что звучало это хуже крика. — Ребенок — не игрушка, и именно поэтому я не могу куда-то его деть, когда он уже есть. Он — человек, отдельный от нас. Он — не ты и не я. Он — человек, которого мы создали, но он будет личностью. Думаешь, я позволю ему вырасти таким, как ты? — Тонкс подняла на Ремуса абсолютно черные глаза.       — У тебя разыгрался материнский инстинкт? Захотела детей? Хотела детей, надо было заводить их не с оборотнем! Думаешь, ты можешь это остановить?! — прорычал Люпин, и в его голосе было столько ярости и боли, что она едва его узнала. — Ты думаешь, твоя магия сильнее, чем кровь? Ты можешь менять свою внешность, но ты не можешь изменить кровь! Она всегда возьмет свое! Думаешь, ты сильнее природы?! Ты всего лишь женщина!       Огонь с плиты переполз на тумбу, его языки лизали кухонный шкафчик. Пусть горит, отрешенно подумала Тонкс. Пусть все к чертям сгорит.       После последних слов Люпина с громким хлопком взорвалась люстра вместе со всеми лампочками — но солнце еще не село, и кухня не погрузилась в темноту.       — Я хотела детей, — она снова не закричала, продолжая говорить ровным и спокойным голосом с нотками металла. — Я хотела детей. У нас бы были дети. Когда война бы закончилась. Но не во время войны. Сейчас я ребенка не хотела. Но, как я уже сказала — он есть… между прочим, я каждый раз перед полнолунием напоминаю тебе про аконит. Ты тоже мог мне напомнить про это чертово противозачаточное — но ты не напомнил. Раньше ты напоминал… Я не сама зачала этого ребенка, я не размножаюсь почкованием, мы оба в этом участвовали, ты — его отец, нравится тебе это или нет… но я вижу, что тебе это не нравится.       — Аконитовое зелье — это вопрос жизни и смерти! А противозачаточное — это вопрос здравого смысла, который, очевидно, тебе изменил! — ее спокойствие злило Ремуса еще сильнее, а сильнее всего злило то, что она была права, и каждое ее слово пронзало его кинжалом. — Ты просто не можешь принять свою ошибку, и теперь я должен разгребать ее последствия!       Стол с хрустом переломился надвое, а из окна вылетели стекла — и только сейчас Нимфадора испугалась, понимая, что не может остановить вспышки своей магии. Не может это контролировать, но если она не остановится — весь их дом развалится, или она сама разлетится на кусочки, как чашка или люстра.       По стене медленно поползла трещина. Тонкс закрыла голову руками и зажмурилась, чуть наклоняясь вперед. Ее волосы растрепал неощутимый ветер, поднимающийся по всей кухне.       — Я не могу остановиться, — перепуганно пискнула Дора. — Я не могу это остановить… Я не могу… я не могу-у-у! — последние слова слетели с губ криком.       Раковина взорвалась, и в потолок ударила струя воды, а огонь переполз на потолок. Люпин с ужасом понял, что все так и есть — до сих пор он не замечал разрушений, но сейчас все становилось серьезно и выходило из-под контроля, и… и все это было из-за него, зачем он сказал ей столько гадостей? Что, если она не остановится?.. Что, если она…       Люпин бросился к ней, преодолев расстояние одним рывком. Пролетевший мимо осколок тарелки резанул его по щеке, но он не обратил на это внимания, крепко обнимая Тонкс.       — Прости меня, прости, прости, — зашептал он. — Я не понимаю, что говорю, я люблю тебя, я боюсь за тебя, вот и все…       Магия хлестала через край, та магия, благодаря которой она была любимицей Флитвика, благодаря которой осваивала новые заклинания с поразительной легкостью и сумела стать аврором тоже благодаря ей. Магия словно мстила за свою носительницу и защищала ее одновременно. Красные волосы развевались на ветру, в черных глазах загорелись алые огоньки — ведьма. Опасная ведьма, чье колдовство убивает. Дикая лесная фейри, кружащаяся в вихре посреди поляны, оставляющая после себя ведьмины круги, но не приминающая ногами травы. Ремус боялся за Тонкс, но не мог не признать — такая она была прекрасной. Дикой, опасной, но невероятно красивой.       — Отпусти! — она попыталась вырваться из его рук. — Ты меня не любишь! Я приняла тебя таким, какой ты есть — а ты меня принять не хочешь! Ты не хочешь ребенка, и не прикрывайся тем, что ты оборотень — ты просто не хочешь ребенка!       Люпин мог бы много чего ей ответить, но промолчал, крепче сжимая объятия — пока Дора была в таком состоянии, она бы не слышала.       — Прошу тебя, успокойся, — взмолился он. — Успокойся…       Она не успокаивалась — все вокруг горело, трещина на стене двинулась выше — к потолку. Возможно, потому, что теперь их было двое — Тонкс и ребенок, и оба обладали магией… Как бы там ни было, нужно было что-то сделать… а что…       — Темный лес ночной, лес осенний, нахмурились темные елки, по лесу гуляют волки да тени — эка невидаль, тени да волки, — Ремус не умел петь, он просто заговорил нараспев, повторяя слова той самой колыбельной, которую пела ему Нимфадора. Поможет или нет — он не знал, но когда-то она говорила, что эту песню ей пела мать, и если Дора вспомнила колыбельную, когда была испугана и когда хотела успокоить его и себя… значит, для нее эти слова имели значение.       — На востоке небо посветлело, ночь уходит искать потерю, спи, мы сами по себе звери…       Медленно ураган стих и огонь погас. Отстранившись от Ремуса, Тонкс увидела царапину у него на щеке, и, не думая и даже не вынимая палочку, шепнула:       — Вулнера санентур.       Порез зарос, оставляя лишь тонкий след, который исчез бы после. Повернувшись к Люпину спиной, Нимфадора вынула палочку и направила на разбитую чашку.       — Репаро… Репаро… Репаро… — она восстанавливала один предмет за другим, очищала поверхности от разлитого лукового супа, убирала следы гари на потолке и разлитую по полу воду, а на Люпина при этом старательно не смотрела.       Как он мог сказать ей все это…       — Дора, — тихо сказал Ремус. — Я был не прав. Ты не глупый ребенок. Ты — самая сильная женщина, которую я когда-либо встречал… И ты не подводила ни себя, ни меня. Это я подвел и тебя, и нашего ребенка. Прости меня. Пожалуйста, прости.       Он осторожно положил руку ей на плечо, но Дора дернула плечом, сбросив его ладонь.       — Мой ребенок никогда не будет чудовищем, — отрезала она. — Он будет моим сыном или дочерью. Он будет волшебником. Он будет учеником Хогвартса. Он будет счастливым, слышишь? У него будут самые лучшие на свете дедушка и бабушка… Я изо всех сил постараюсь быть для него хорошей матерью… самой лучшей!       Она специально говорила только о себе и своих родителях, чтобы в ответ причинить боль Люпину. Чтобы он понял — их будущий ребенок принадлежит ей, а не ему.       Убежать бы домой, аппарировать прямо отсюда, обнять папу и плакать у него на плече, а потом — спрятать лицо у мамы на коленях, а потом — сидеть в своей комнате, кутаясь в одеяло, с чашкой какао, как бывало всегда, когда с ней случалось что-то плохое…       — Он может быть и волшебником, и чудовищем, — глухо сказал Ремус. — У него будет самая лучшая на свете мать… дедушка и бабушка… а еще у него будут полнолуния. Адская боль каждый месяц. Стыд за свою сущность… Ты правда хочешь, чтобы твой сын или дочь пережил все это?       — Полнолуние? — из всего, сказанного Ремусом, Тонкс выцепила одно-единственное слово. Она не очень старалась его слушать, она не хотела его слушать, ей хотелось закрыть уши ладонями, как она делала в детстве, и громко заговорить что-то нелепое вроде «а я тебя не слы-ышу!» и правда не слышать ничего из того, что он ей скажет, потому что сути его слова не изменят — но она вспомнила, почему Люпин не хотел детей и ставил условие насчет противозачаточного зелья.       Полнолуния. Оборотничество. Болезненные превращения, одно из которых Тонкс видела в самом его начале, и помнила, как тогда испугалась, хотя теоретически знала, как все это происходит. Потеря человечности, если не выпить аконит, неконтролируемая ярость и жажда убийства, когда оборотень способен растерзать даже близкого человека — он просто никого не узнает в волчьем обличии…       Вот только…       — Это полная чушь! — твердо отчеканила Нимфадора. — Ликантропия не передается по наследству! Это приобретенная болезнь, и передается она через укус и только через укус, причем лишь когда луна полная! Ты правда думаешь, что я ничего не читала об этом? Ты правда считаешь меня настолько глупой? Ты помнишь, кто мой отец? Так вот я тебе напомню, мой отец — целитель, профессиональный и квалифицированный, и он сказал мне, что ликантропия — не наследственная! Скорее уж ребенок родится метаморфом, раз уж я — метаморф, мои гены доминирующие!       Метаморфы рождаются крайне редко, это особая магия, но если метаморф появляется на свет, то по крайней мере один из его детей или его потомок тоже обязательно станет метаморфом. В роду Блэков был такой волшебник, как Тонкс узнала из архивов, ставших ей доступными в Аврорате. Волшебница. Она была из другого чистокровного рода, ее звали Маджента Трип и еще в прошлом веке она вышла замуж за Ликоруса Блэка. Были ли ее дети, Мисапиноя, Арктурус I или Сигнус I, архивы не говорили, больше метаморфы среди их семьи не упоминались, и можно было предположить, что гены исчезли, но нет — они волшебным образом восстановились в Нимфадоре. Но она не хотела рассказывать Ремусу ни о Мадженте Трип, ни о деталях наследственных болезней. Она вообще не хотела с ним разговаривать. Она хотела к папе, как всегда, когда в ее жизни происходило что-то неприятное.       Ремус молчал, глядя на нее с непонятным выражением лица, и Дора продолжила:       — Иногда больные дети рождаются у здоровых людей. У абсолютно здоровых. Родовые травмы, врожденные генетические заболевания, парализованные конечности… или отсутствие конечностей. Слабоумные дети. Дети с синдромом Дауна. Я могу долго перечислять, я знаю… — она прочла множество медицинских справочников из отцовской библиотеки. — Этих детей не бросают и любят. Некоторые из них испытывают боль не только в полнолуние, а каждый день своей жизни. Но они — люди, и они могут быть счастливыми.       Люпин сжал кулаки.       — Кажется, наоборот, это ты считаешь меня глупым! Твой отец целитель, а я — оборотень! Я знаю об этом больше, чем любой целитель в мире! Это не просто болезнь! Это вообще не болезнь! Это проклятие! И наш ребенок однажды проклянет меня за то, что я позволил ему родиться… и будет всегда стыдиться своего отца! — последнее вырвалось из самой далекой глубины души.       Тонкс все еще стояла, не оборачиваясь на него, выпрямив спину так, как настоящая леди Блэк, и напоминала себе то же самое, что часто повторяла ей мама: ты должна держать себя в руках. Ты должна быть рассудительной. Ты должна быть разумной. То же самое говорил и Грозный Глаз, раз за разом повторяя, как важно для боевого мага сохранять рассудок, как важно держать все под контролем. Потерять контроль — потерять жизнь. Сейчас ей был совсем не нужен еще один стихийный выброс магии, потому что если произойдет еще один — то весь их дом развалится по кирпичикам, она это чувствовала, но стоило Ремусу снова начать говорить…       — Стыдиться своего отца?! — Тонкс развернулась так резко, что недавно склеенная чашка упала со стола и разбилась снова. — Ты думаешь, мой ребенок может стыдиться своего отца? — она горько усмехнулась. — Вообще своих родителей? Люпин, ты так плохо меня знаешь… Многие чистокровные маги сказали бы мне, что я должна стыдиться своего отца, потому что он магглорожденный! Кто-то в Хогвартсе так даже говорил, и тогда они попадали в Больничное Крыло, а я — на ковер к Спраут, но оно того стоило, потому что… Потому что отец — это святое! Семья — это святое! — Нимфадора покачала головой. — Мой ребенок никогда не будет тебя стыдиться. Что бы ни случилось, понял? Ты — его отец. Этого достаточно, чтобы тебя любить.       Он горько рассмеялся, но в этом смехе не было ни капли веселья.       — Этого достаточно? Ты просто не понимаешь, кто я такой! Ты не знаешь, кто я такой на самом деле! Я не достоин того, чтобы меня любили! Я вообще не имел права жениться на тебе, как бы сильно этого ни хотел, потому что такой, как я, не должен быть счастливым!       Раз, два, три… пять… десять… не сорваться на крик, не позволить магии вырваться наружу, не ударить Ремуса, не оторвать ему голову, не выхватить палочку… одиннадцать… пятнадцать, шестнадцать… Нимфадора, веди себя, как леди — в голове снова прозвучал мягкий, но строгий голос матери, и Тонкс гордо вскинула подбородок.       — Не должен быть счастливым? — переспросила Тонкс. — Ну и не надо. Ну и не будь. Ну и иди ты знаешь куда… Я не хочу с тобой разговаривать. Я беременна и в моем положении нельзя нервничать, так что сейчас я иду спать, а ты… А ты делай, что хочешь.       Она зашагала к лестнице, ведущей наверх, с такой гордой осанкой, словно была на светском приеме, но, перед тем, как начать подниматься, остановилась и тихо сказала:       — Однажды ты назвал меня королевой. Однажды ты сказал, что я — твоя жизнь. Так вот, когда ты это вспомнишь, когда тебе станет жаль… если станет жаль — то помни, что от королев уходят только на эшафот.       По лестнице наверх она поднималась медленно и плавно, уверенная, что Ремус на нее смотрит, но, скрывшись от его глаз, быстрым шагом бросилась к постели, упала на нее, зарылась лицом в подушку, но не заплакала, как думала — ее охватило какое-то странное забытье. Стихийный выброс магии вымотал ее, как и ссора, как и беременность. Тонкс устала, и ее охватило удивительное безразличие ко всему. Что бы ни случилось — она не поднялась бы, даже если бы сам Волдеморт явился бы сюда и сказал, что сейчас ее убьет, Тонкс только рассказала бы ему, куда он может пойти со своей жаждой убийств и всеми Пожирателями Смерти вместе.

***

      Люпин остался стоять в тишине посреди кухни, чувствуя себя так, как человек, которому только что вынесли смертный приговор — ну зачем он наговорил ей все это? Почему не сдержался? Как он мог забыть, что она беременна и ей нельзя нервничать?       Какой же он идиот, он своими руками все разрушил, взрослый человек, а повел себя, как глупый подросток…       Внезапно в кухне вспыхнул серебристый свет, и из него соткалась рысь, заговорив голосом Кингсли:       — Ремус, твое присутствие необходимо немедленно. Я жду тебя у штаб-квартиры Ордена. Не теряй времени. И не бери с собой Дору.       Патронус растворился в воздухе так же внезапно, как и появился. Ремус посмотрел на то место, где он только что был, задумчиво нахмурившись — если Кингсли предупредил не брать Дору, значит, для нее это могло быть опасно, связано с Беллатрикс, или с оборотнями — в таком случае присутствие Тонкс было просто не так необходимо. Неважно, они всегда слушались Кингсли так же беспрекословно, как Аластора и Дамблдора.       Люпин взглянул на лестницу, ведущую наверх — стоило бы заглянуть к Доре, но нужно было спешить, да и чувство вины перед ней было настолько сильным, что он не смог заставить себя подняться.       Приманив магией листок бумаги и ручку, Ремус нацарапал записку: «Меня срочно вызвали по делам Ордена. Вернусь, как только смогу. Пожалуйста, не волнуйся» и положил на стол, прижав блюдцем, после чего схватил пальто и вышел из дома.       Со двора раздался хлопок аппарации, который Тонкс не услышала.