14. Баюкай

как справиться с привкусом резким,

с новым пасмурным всплеском?

с обидой кромешной, с разбитой надеждой?

над суровой кали-югой, над тьмою упругой

утешитель, баюкай

♫ Fleur — Баюкай

      Домой, домой, скорее домой!       Тонкс захлопнула дверь дома, где они жили с Ремусом, и ее руки дрожали. Люпина не было ни в гостиной, ни в ванной, ни на кухне, ни на заднем дворе — не было вообще нигде. Значит, он все-таки ушел, и точно не в магазин за цветами и шоколадом.       Дверь захлопнулась у нее за спиной так громко, что это испугало воркующих на крыше голубей. Они сорвались в воздух, шелестя крыльями, и следом за ними сорвалась Нимфадора — аппарировала с таким же громким хлопком. Ей больше незачем было оставаться в этом доме, незачем было ждать того, кто не придет, незачем было мучить себя.

***

      Их дом выглядел так же, как всегда — просто и уютно. На окнах — изящные, выбранные мамой занавески, на подоконниках — папины цветы. Тонкс хотелось плакать, глядя на родной дом, и она быстрым шагом пошла к двери. Защитные заклинания пропустили ее без проблем, узнав в ней кровь Блэков и Тонксов; папа ставил защиту, основанную на кровной магии. Постучала в дверь Дора тоже условным стуком, который сама же и изобрела, когда времена стали смутными и опасными, когда в дверь мог постучаться кто угодно, применив Оборотное зелье и приняв облик близкого человека. Этот стук красноречивее всяких кодовых слов говорил, что на пороге именно Нимфадора — мотив ее любимой в детстве песни Битлз — «Yellow Submarine». Когда-то папа пел эту песню, наигрывая мелодию на укулеле.       В самые сложные, болезненные и тяжелые моменты своей жизни Дора бежала к папе. Неважно, что случалось: она разбивала коленку, падая с метлы, или в книге умирал ее любимый персонаж, или теряла карманные деньги, или ссорилась с подругой, или ей снился страшный сон — всегда на помощь приходил отец. Он лечил ее разбитые колени, гладил по голове, пел колыбельные, заваривал вкусный чай или какао, говорил то, что утешало Тонкс и придавало ей сил — папа всегда находил нужные слова. Но никогда еще Нимфадора не попадала в такую сложную ситуацию.       Получается, она теперь — брошенная женщина? Мать-одиночка? Даже думать о себе в подобном ключе было дико до невозможности. Тонкс знала, что бывают мужья, которые бросают своих жен и детей, но чтобы такое случилось с ней? Она боялась стать вдовой, но не брошенной женой. Она думала, что Люпин скорее умрет, чем уйдет от нее. Он клялся ей в этом, называя своей королевой…       Тонкс захотелось истерически рассмеяться, и она прикусила губу так, что во рту появился привкус крови. Королева. Зачем было так врать?       Дверь открылась, и на пороге появился Тед, и при виде отца, который смотрел на нее с удивлением, Тонкс не выдержала. Бедный папа, он этого не заслуживал, он так расстроится, узнав, что его дочь бросили… От одной этой мысли Нимфадора сорвалась на рыдания, шагнула вперед и обняла Теда, прижимаясь носом к его плечу.       — Па-а-апа! — больше она ничего не могла выговорить. Только плакать, дрожать и повторять «папа», как волшебное заклинание, которое могло ей помочь.       Родители уже видели Дору в этом состоянии, когда Люпин уходил на разведку в логово оборотней. Сейчас она думала, что тогда ей было проще. Тогда она знала, что Люпин ее любит, и у нее не было бремени ответственности в виде будущего ребенка. И была надежда, что Ремус вернется.       А сейчас — ничего не осталось. То, что совершил Ремус, — было предательством, самое настоящим.       — Папочка-а-а…              — Солнышко, — растерянно выговорил Тед, поглаживая ее по спине. — Что такое? Что случилось?       — Что с… — за его спиной показалась Андромеда и замолчала, оборвав себя на полуфразе, увидев плачущую Дору. Молча она переглянулась с мужем, дернула подбородком, отступая назад, и Тед завел дочь в дом, следуя с ней на кухню.       Все хорошо, она дома, можно закрыть глаза, прижаться к папе как можно крепче и представить, что ничего не было. Ни Аврората, ни войны, ни Ордена, ни Люпина, ни беременности, ни даже Хогвартса. Ничего. Доре восемь лет, она проснется в своей постели и пойдет в маггловскую школу, там будет болтать с подругами, получать отличные оценки по литературе и плохие — по математике, есть папины шоколадные кексы, читать волшебные сказки и засыпать под голос матери, напевающей старинную колыбельную. Вот бы так и было, вот бы перемотать время назад и вернуться в детство… Тогда даже то, что Сириуса назвали преступником и посадили в Азкабан, казалось чем-то нереальным, вымышленным — просто дядя перестал приходить в гости, не катал больше Дору на плечах, не превращался для нее в огромного черного пса, и можно было представить, что он уехал, и все. Сейчас же все было так реально и неотвратимо, что слезы сами лились из глаз, а плечи дрожали от рыданий. Ей казалось, что хуже не было никогда.       Она послушно пошла с Тедом в гостиную, завернулась в плед, как в кокон, подтянула колени к груди и шмыгала носом, но больше не рыдала. Волосы стали черными, как ночь — хотя Дора немного успокоилась, это не изменило ее настроения. На душе было черно, как в беспросветной ночи, где нет ни единой звезды.       О чем говорили ее родители, она не слышала — но они и не говорили вслух, лишь обменивались взглядами, которые были красноречивее слов. В руках у Тонкс оказалась чашка чая, она отпила глоток и стало еще легче. По телу растеклось приятное тепло, Дора повела плечами, подняла взгляд на родителей — отец сидел рядом с ней на диване, мама напротив, в кресле — и нервно закусила губы, прикидывая, как бы им это сказать. Не каждый день их дочь бросает мужчина, к тому же — получается, Андромеда и Тед станут бабушкой и дедушкой? Им обоим всего по сорок лет, как они могут иметь внука в таком молодом возрасте?       Первой молчание нарушила Меда.       — Надеюсь, все живы?       Тонкс кивнула.       — Кто-то ранен? — обеспокоенно предположил Тед.       Тонкс покачала головой.       — Все живы, со всеми все хорошо… Вы только не нервничайте. Понимаете, мы с Ремусом… поссорились.       — Ты его убила? — спросила Меда.       — Он в Мунго? — спросил Тед.       Невольно с губ Доры слетел смешок — ее мать и отец были в своем репертуаре.       — Я же сказала, что все живы. Но… я взорвала нашу кухню, хотя почти все починила, только на стенке трещина осталась… У меня случился стихийный выброс магии, когда я разозлилась.       Тонкс отпила еще глоток чая, обнимая чашку ладонями и греясь от ее тепла. Андромеда вскинула бровь.       — Стихийный выброс?       — Почему вы с Ремусом поссорились? — спросил Тед. — Он тебя обидел?       — Конечно, он ее обидел! — вспыхнула Андромеда. — Ты же слышишь, у нее был стихийный выброс! Значит, кто-то ее довел!       — Я просто задаю наводящие вопросы! — шепотом возмутился Тед. — Чтобы знать, насколько все серьезно! Может, они помирятся… солнышко, может, вы с Ремусом помиритесь? — он заглянул Доре в глаза.       — Вряд ли, — она пожала плечами. — Не с кем мириться. Ремус ушел. Вообще. И, наверное, так лучше для него, иначе я бы его правда убила и попала в Азкабан, — кончики волос посинели. Если зеленый означал для нее беспокойство и волнение, красный — злость, а черный — печаль, то синий был цветом расстройства и обиды.       — Ушел? — брови Андромеды взлетели вверх. Тонкс, как всегда, мимолетно позавидовала — она не могла повторить это, даже владея метаморфомагией.       — Все очень плохо, — пробормотала она. — Я не знаю, как буду из всего этого выпутываться, и вы имеете полное право сердиться, потому что я — идиотка. Вроде бы взрослый человек, но, видимо, нет…       В сознании поселилось четкое чувство дежавю.       — …я беременна.       Андромеда громко хмыкнула. Выражение лица Теда стало задумчивым.       — Значит… — медленно сказал он. — Будет кому отдать твои старые игрушки…       — Игрушки? — прошипела Меда. — Игрушки?! Ты себя слышишь? Вы оба себя слышите? Какой сейчас может быть ребенок?       — Дорогая, — примирительно сказал Тед, — когда родилась Дора, все было даже хуже, чем сейчас.       — Но я не была аврором! — она сложила руки на груди. — И у меня был муж!       — Не время, — грустно подтвердила Тонкс. — Здесь я просчиталась. Но если ребенок уже есть, то я не хочу от него избавляться.       Крепко прижавшись к папе, она спрятала лицо у него на плече. Тед погладил дочь по спине, бросив в сторону Андромеды предупреждающий взгляд: нельзя читать ей нотации, она не выдержит, она на грани, шаг в сторону — и взрыв.       — Получается, — проговорила Меда, — твой муж считает иначе?       — Меда, — предупреждающе повысил голос Тед. — Дора, солнышко, может, для начала тебе стоит поесть?       Прислушавшись к себе, она поняла, что правда голодная.       — Это было бы потрясающе! Только… У меня что-то странное случилось с организмом. Токсикоза нет, даже малейшего признака, ничего не болит, я чувствую себя прекрасно, но… Например, я сейчас хочу шоколадного мороженого с луком и уксусом. Раньше сказала бы, что дрянь редкостная, а сейчас мне кажется это таким вкусным…       — Что ж, — протянула Меда. — Когда я носила тебя, мне постоянно хотелось мяса с кровью, а с ним — клубники, черники и зеленой фасоли. Тед шутил, что родится светофор, и в итоге оказался прав.       Дора снова фыркнула от смеха, хотя на самом деле смешно ей не было. Ребенок, как сказал Ремус не игрушка, а она младенцев никогда даже на руках не держала. Что, если она его уронит? А если он будет плакать и Тонкс не сможет его успокоить? Она бы с огромным удовольствием переложила заботу о новорожденном на родителей, оставив себе обязанность непосредственно произвести ребенка на свет, а потом временно отстраниться, до тех пор, пока он не перестанет нуждаться в ежесекундном уходе и начнет понимать, что ему говорят, но вряд ли Андромеда бы согласилась нянчиться с внуком вместо нее.       Пока Тед ушел на кухню за едой, мать села рядом с Дорой и пристально посмотрела ей в глаза.       — Расскажи про выброс магии, — попросила-потребовала Меда.       — Я… — Дора нахмурилась, вспоминая. — Я… разозлилась. Так сильно, что мне казалось, что я могу разлететься на куски от злости… и я почти разлетелась, — вспоминая ту сцену на кухне, она неосознанно коснулась живота. — Я вышла из себя… и… бац — люстра в осколки, посуда в осколки, окно в осколки, плита взорвалась, все вокруг меня просто взрывалось и я не могла остановиться, и если бы Люпин меня не обнял — там весь дом мог развалиться, думаю… Я сама не знала, что на такое способна. Стою, смотрю на то, как все разлетается, и не могу это прекратить…       Ее до сих пор пугало это, и она понимала, что если бы выброс магии не остановился — она могла бы погибнуть.       Меда поджала губы, ласково заправив прядь волос дочери за ухо.       — Такое случается, — сказала она, — с чистокровными. Или с теми, в ком много магии. Не переживай, все будет хорошо. Твой ребенок родится волшебником, но не оборотнем, а Люпин… на твоем месте я бы никогда его не простила. Но пока лучше отпусти ситуацию, все как-нибудь решится. Мы с папой тебе всегда поможем.       — У нас есть клубника с грибами! — сообщил Тед с кухни.       — А если туда добавить бекона? — оживилась Нимфадора. — И полить кетчупом? Или… я ужасно хочу тыквенный суп, хочу покрошить в него яблоки и… и есть с пирогом, — ее глаза загорелись радостным огнем, а волосы снова порозовели. Даже злость на Люпина временно утихла — как зверь, уложила голову на лапы и закрыла глаза.       Потом она будет плакать, Нимфадора знала. Много плакать, злиться и страдать, но пока… пока что она разрешила себе немного расслабиться.       Записку Ремуса, где он сообщал о том, что его вызвали по делам Ордена, Тонкс попросту не заметила, да еще и, надевая куртку, смахнула на пол вместе с блюдцем, которым Люпин прижал листок. Блюдце она починила Репаро, а бумажку унесло под диван и Доре в голову не пришло бы доставать ее оттуда, даже если бы она заметила этот листок. Подумаешь, бумажка.       Ее мысли были целиком заняты предательством.