15. Мое море, прошу тебя

мое море, прошу тебя

не выплюни меня на берег

во время очередной бури твоих истерик

я так давно тебя искал по грязным пресным руслам

♫ Noize MC — Мое море

      Этот месяц был ужасным. Сначала Тонкс рыдала каждый день, и ее утешали по очереди то папа, то мама — папа заваривал ей чай и пек кексы, а мама гладила по волосам и говорила что-то успокаивающее и ничего не значащее. Помогало, но ненадолго. Дора выпивала чай, съедала кексы, слушала маму, а потом начинала рыдать снова. И не хотела рыдать, а рыдала — само получалось. Настроение у нее стало меняться еще резче, чем погода ранней весной, и в основном Тонкс злилась — плакала тоже от злости, и заводилась с полоборота по каждой мелочи, так что Аластор заявил, что больше ни на какие патрули ее не пустит, потому что на патруле она может перебить не только врагов, но и своих. Так что Тонкс ходила на собрания Ордена только за компанию с остальными, внимательно всех слушала, поедая бутерброды с повидлом и луком, и отчаянно завидовала тем, кто что-то делает. Она скучала без боевой магии, а Робардс, точно так же, как Аластор, узнав о беременности миссис Люпин, отстранил ее от поездок на вызовы и засадил за бумажную работу. Тонкс чуть не взвыла, но пришлось смириться.       Ей было скучно, ей было грустно и она никак не могла примерить на себя роль матери-одиночки и брошенной жены. Не получалось сказать о себе «меня бросил муж». Тонкс предпочитала абстрагироваться от ситуации, как после ареста Сириуса, когда дядя в ее воображении просто «уехал» — теперь Нимфадора ту же роль «уехавшего» примеряла на Ремуса, иначе она бы просто сошла с ума от злости и обиды.       Живот пока не округлился, токсикоз и прочие симптомы беременности ее не мучили — организм метаморфа подстраивался к изменениям, и единственное, что действительно мешало — это гормоны. Хотелось то плакать, то смеяться, то бить посуду, то есть известку, то на кого-то накричать, то кого-то обнять… Или все сразу. Иногда Тонкс думала, что она потихоньку съезжает с катушек, но папа утешал ее и говорил, что при беременности для ее организма это нормально.       По ночам Нимфадора скучала по Люпину сильнее, чем днем. Хотя и днем она скучала по нему сильно. Злилась на него до жути, и на себя — за то, что скучала и хотела его видеть. Зачем ей его видеть? Он ушел, он сделал свой выбор, он ее бросил, стоило посмотреть правде в глаза. В глубине души она ждала его, но отгоняла эти мысли и это ожидание еще глубже, надеясь, что там они и утонут — в черной бездне ее одиночества.

***

      Утром мама сказала, что Доре пора перестать киснуть, и добавила, что их давно приглашала к себе на чай миссис Уизли. Орден собирался на площади Гриммо, 12, туда же приходила и дружная рыжая семья, но Молли было недостаточно деловых встреч — она хотела посидеть в женском кругу и обсудить истинно женские вопросы. Тонкс не хотела в очередной раз выслушивать причитания Молли по поводу ее, Молли, беременностей и того, как проходили каждые из шести родов, но мама убедила Дору, что так будет лучше и ей надо развеяться, и в итоге та сдалась. Папа остался дома, а Андромеда и Нимфадора целых два часа сидели на кухне в Норе, пили чай, ели пирожные и слушали, как рождались на свет Фред и Джордж. Молли, качая головой, призналась, что не знает, кто родился первым, хотя всегда всем говорила, что Фред — они всегда были одинаковыми, даже в младенчестве.       По пути домой от Уизли Андромеда завела Тонкс в магазин, и они купили ей забавную пижаму — Дора сразу влюбилась в нее, розовую, покрытую узором из кроликов. В книжном магазине она нашла подарок для папы — книгу, которую он давно искал.       Теда не было в доме, значит, он должен был быть в гараже. Держа в руках книгу, Тонкс открыла двери с радостным:       — Папа, я тут… — и остановилась на полуслове, потому что вместо отца в гараже стоял…       — Люпин?       Книга с глухим стуком выпала из рук. Волосы Нимфадоры, до того розовые, вспыхнули ярко-красным злым цветом. Люпин. Пришел. Зачем?       Решил вернуться?       Тонкс разозлилась на себя за мимолетную радость. Нельзя было даже допускать мысли, что все будет, как раньше. Он, наверное, пришел по делу. Он же до сих пор в Ордене. Хотя на собраниях не появлялся… и хорошо, что не появлялся.       Заметив, что у Люпина на лице след от удара, Нимфадора сделала вывод, что папу он уже видел, а папа, соответственно, видел его.       — И что ты здесь забыл?       — Пожалуйста, выслушай меня! — взмолился Ремус. — Я знаю, что я вел себя отвратительно… Я был идиотом…       Значит, вот как.       Тонкс резко шагнула к Ремусу, размахнулась и ударила его по лицу так, что его голова мотнулась в сторону.       — Значит, чтобы понять, что ты был идиотом, тебе надо было месяц где-то шляться? Целый чертов месяц? Это ты так взял перерыв в отношениях, да? Сбежав посреди ночи, как… — Тонкс не смогла подобрать подходящий эпитет, все казались недостаточно обидными или неуместными. — Знаешь ли, в таких случаях говорят словами! Говорят, что не хотят быть вместе, что хотят развода! Думаешь, я бы с тобой не развелась? Да пожалуйста, без проблем, у нас даже общего имущества не накопилось! Но ты просто ушел! Ты считаешь, я не заслуживаю нормального объяснения? Ты считаешь, от меня можно вот так уходить и возвращаться? Захотел — пришел, захотел — ушел, а я буду сидеть, хлопать глазами и ждать?       — Я не сбежал…       — Не ври!              Ее волосы начали опасно развеваться, хотя ветра в комнате не было и не могло быть. Испугавшись, что может случиться очередной стихийный выброс магии, Тонкс опасливо посмотрела на лабораторию Теда — в гараже он, вместо того, чтобы чинить вещи, варил зелья и делал разные лекарства.       — Идем отсюда, — коротко бросила она. — Пошли в гостиную. Не хочу ломать папе его работу.       Тонкс почти выбежала из гаража, зная, что Ремус пойдет за ней, и на ходу пытаясь понять, что же ей делать. С одной стороны, Люпин ее бросил, с другой — он вернулся, и, судя по несчастному виду, осознал свою вину…       В гостиной Нимфадора обернулась и убедилась, что Ремус стоит за ее спиной.       — Ты мне врал, — отчеканила она, прежде чем он заговорил. — Ты. Мне. Врал!       — Дора, милая, я…       — Заткнись!       Алые пряди снова поднялись в воздух от незримого и неощутимого ветра. Магия затрещала в воздухе, как электрические разряды. Никогда в своей жизни Тонкс еще так не злилась.       — Я бы никогда тебя не бросил…       — Заткнись!       По ее лицу потекли слезы, чертя мокрые дорожки на щеках. Ремус шагнул вперед, но не успел обнять и даже коснуться. Стоящая на камине ваза лопнула, разлетаясь на осколки.       — Ты сбежал, как трус! А если бы ребенок действительно родился оборотнем? Я бы справлялась с ним в полнолуния одна? Я бы справлялась, но все равно, представь себе, если бы это было возможно и ребенок родился бы с твоим проклятием — ему бы была нужна помощь, а что я знаю о ликантропии? То, что вычитала в книгах, а не на опыте!       — Я бы тебя не оставил! Я тебе не врал! Я тебя люблю! — беспомощно вскричал Люпин.       Из ее груди вырвался нервно-истерический смех — блэковский смех, одна из черт, что Нимфадора унаследовала по материнской линии.       — Поэтому ты ушел, когда был нужен мне больше всего? Без единого слова и без записки? Мне был нужен ты! Не Сириус, не Аластор, не Гестия, а ты! Даже больше, чем папа и мама!              — Я оставил записку…       — Хватит врать!       Нельзя разрушать собственный дом, отстраненно подумала Дора, глядя, как на журнальном столике загорается маленький костер. Надо взять себя в руки, не позволять себе ломать вещи в родной гостиной, с детства знакомой, где Тонкс росла, где она любила каждую мелочь, каждую статуэтку на каминной полке, каждую подушку на кресле… она и так доставила родителям много неприятностей.       Отчаявшись что-то объяснить, Ремус обнял ее так крепко, как никогда не обнимал, и она не стала вырываться, потому что это помогало унять ее магию и не допустить очередной стихийный выброс… а еще Нимфадора поняла, что скучала по объятиям Люпина и по его руке на своих волосах, и ей захотелось плакать от злости, хотя она и так уже плакала.       — Отпусти меня! — сердито рявкнула Тонкс. — Отпусти меня немедленно!       Но он не отпустил, наоборот, прижал ее к себе еще крепче, поглаживая по спине и покачивая в объятиях, и постепенно Дора поняла, что магия успокоилась. В последний раз громко всхлипнув, она заговорила уже тише:       — Наверное, я сама виновата, что привязала тебя к себе. Я избалованная маленькая девочка, которая вообразила, что ей достается в жизни все. Не все мне достается и не все обязаны меня любить. Наверное, за это я и наказана.       У нее было все. У нее была и всегда будет любовь родителей, которые обожали единственную дочь и давали ей все, в чем она нуждалась, и продолжают это делать, хотя Тонкс уже не ребенок. У нее были и есть друзья, которые тоже ее любят, опекают, как младшую в коллективе, и всегда готовы поддержать. У нее был и снова есть дядя, ее лучший друг, который веселит ее, по-своему утешает и, как и все, любит. У нее есть Аластор — наставник и учитель, который прикрывает ее и гордится ею. У нее есть занятие, которому она хочет посвятить жизнь. Получая все, Нимфадора решила, что так будет всегда — но удача от нее отвернулась.       — Не смей так говорить, — прошептал Люпин ей в волосы. — Никогда, слышишь? Ты не виновата, что я испугался. Если ты позволишь мне снова быть с тобой… я правда могу все объяснить…       — Ты хочешь вернуться потому, что у нас будет ребенок? — она все еще говорила тихо и это пугало его больше, чем когда она кричала. — Не надо. Он не родится оборотнем. То, что я допустила беременность — полностью моя ошибка.       Ремус чуть сжал ее плечи, чтобы она не отвела взгляд.       — Это не ошибка. Никогда так не говори. Ты дала мне то, чего я никогда не думал, что смогу иметь. То, что я наговорил тебе столько всего — только моя вина… и я вернулся и ради ребенка, и ради тебя… и потому, что мое задание закончилось.       — Задание! — Тонкс закатила глаза. — Ну почему ты врешь? Взрослый же человек, имей смелость признать, что струсил!       — Я не вру, — мотнул головой Люпин. — Когда ты… когда ты ушла, Кингсли прислал Патронуса. Меня вызвали на срочное дело, очень важное для Ордена… Я написал записку и оставил ее на столе, думал, что ты увидишь ее утром… Похоже, ты не увидела.       Тонкс недоверчиво нахмурилась.       — Спроси Кингсли, — продолжил он. — Спроси Аластора. Они не станут врать тебе и выгораживать меня.       — Думаешь, не спрошу? — фыркнула Дора, вынимая из кармана сквозное зеркало и касаясь его кончиком волшебной палочки, — Аластор Муди!       Зеркало не сразу отразило лицо старого аврора — сначала стекло затянулось туманом. Потом на его поверхности появилось отражение Грозного Глаза.       — О, — вместо приветствия хмыкнул он. — Как мило. Люпин уже дома. Лунатик, где доклад?       — Д-доклад?       Тонкс хлопнула глазами. Посмотрела на сердитого Аластора, на растерянного Ремуса… Муди точно не стал бы подыгрывать ему, чтобы они помирились. Кингсли, может, и стал бы, но не Муди. Значит…       — Аластор, — сказала она, — Ремус принесет тебе доклад немного позже, хорошо?       — Чтобы до восьми вечера все данные были у меня на столе! — рявкнул Муди и пропал в тумане. Тонкс медленно засунула сквозное зеркало обратно в карман.       — Ты был… на задании?       Повисла тишина. Мир вокруг них вдруг стал очень простым и четким, как старая черно-белая фотография, на которой видны только тени и свет. Алые волосы Тонкс медленно поблекли, и их цвет стал приглушенно-розовым, как закат после жаркого дня.       — Я не мог тебе сообщить, — сказал Ремус. — И не мог с тобой связаться. Я был в стае Сивого.       — Сивого?!       Она мгновенно перестала хотеть его прикончить, и обняла, прижимаясь так крепко, как только могла. Он был у Сивого, а все считали его предателем… И все молчали, когда Тонкс его ругала… Аластор… Кингсли… конечно, подумала Дора, так было лучше. Когда она ярко и искренне возмущалась, все в Министерстве, кто знал их обоих, был на стороне Волдеморта и мог это слышать, понимали: Ремус Люпин ушел от жены, поэтому никого бы не удивило, что он, например, ночью на улице… и даже в стае Сивого — что в этом такого?       — Это не умаляет моей вины, — сказал Ремус. — То, что я наговорил тебе…       — Я тоже тебе много чего наговорила, — пробормотала она. — И в лицо… и за глаза…       — Ты ничего не знала.       — Я так тебя ненавидела, — почти весело хмыкнула Тонкс. — Ужас просто! И я так хотела тебя убить! Я и не знала раньше, что во мне так много магии. Ну, то есть, знала, мне заклинания всегда давались легко, но я и не думала, что… настолько.       — Ты ненавидела меня… — он зарылся лицом в ее волосы, пахнущие спелой клубникой. — Ты была права. Я довел тебя до той вспышки. Я не думал… я такой дурак.       — Дурак, — согласилась Дора. — Но мы, кажется, оба хороши… Я тебя прощаю. Я тоже тебя люблю, и я очень-очень сильно скучала.       Внутри него что-то сломалось, что-то, что он месяцами пытался держать под контролем — эти слова были волшебнее любого заклинания.       — Я скучал по тебе сильнее. Я никогда не думал, что можно так скучать, — прошептал Люпин. — Я думал, что жизнь без тебя — это пустота… но я не знал, что это ад.       Нимфадора окончательно растаяла, потянулась к Ремусу и поцеловала его. Он положил ладонь на ее живот, осторожно погладив, и прошептал в поцелуй:       — С… с ним все хорошо? Как ты себя чувствуешь?.. Прости, я должен был спросить это сразу.       — Хорошо, — честно сказала Тонкс. — Все нормально. Только злюсь чаще обычного и ем какую-то дрянь, которая мне кажется вкусной. Думаю, потом тоже проблем не будет. Ты будешь хорошим отцом, — подумав, добавила она. — Даже не так, ты будешь хорошим папой.       Лишь узнав о беременности, Дора уже думала, что Ремус, как отец, будет добрым, терпеливым, любящим, чем-то, наверное, похожим на Теда. Тем отцом, который читает сказки на ночь, готовит шоколадные кексы и играет с ребенком в машинки или куклы. Но и воспитывает тоже, и воспитывать ему придется сразу обоих, и гиперактивную жену, и сына или дочь — особенно если он или она унаследует все лучшие качества матери.       Лучше пусть он или она унаследует качества матери, пусть будет ярким, активным, веселым, любопытным и неунывающим. Так легче жить.       Медленно Ремус опустился на колени и прикоснулся губами к ее пока еще плоскому животу.       — Я сделаю все, чтобы быть достойным отцом. Я обещаю, — сказал он. Волосы Тонкс смущенно позеленели.       — Учти, имя ребенку выбираю я, — сказала она. — Не бойся, я не пойду по стопам матери и не дам несчастному малышу такое жуткое имя, как у меня. Понятия не имею, о чем думала моя мама и куда смотрел папа… Нимфадора, — Тонкс фыркнула, закатив глаза.       — Я думаю, тебе дали такое имя, потому что ты подарок, — сказал Ремус. — Дар нимф… Мне очень нравится твое имя.              Поднявшись на ноги, он снова поцеловал ее.