16. Уронить серебро под ноги

в этой жизни бывало разное

и осталось не так уж много

белый цвет перекрасить в красный, и

уронить серебро под ноги

♫ Альвар — Возвращение

      Дора плакала очень долго.       В основном с дочерью в эти минуты сидел Тед, потому что он был целителем и знал в том числе, как успокаивать людей, и потому что Андромеда утешать Дору не могла — это было выше ее сил. Утешая дочь, Меда сама рисковала расплакаться, а Доре меньше всего сейчас нужна была такая мать — потерявшая над собой контроль, злая и рыдающая не хуже своего ребенка.       Они обе были неуравновешенными, каждая по-своему. Дора легко выходила из себя, взрывалась, как фейерверк или граната, кричала, злилась, не скрывая рвущихся наружу эмоций. Андромеда же, испытывая все то же самое, эмоции тщательно прятала внутри, не умея их проявлять — ее не учили. Ее учили прямо противоположному. Ее воспитывали как аристократку, а аристократам гордость не позволяет не то что срываться на крик, но даже использовать чрезмерно эмоциональный оттенок голоса. Холодное спокойствие, достоинство и осанка. Только встретив Теда, Андромеда Блэк начала оттаивать и учиться человеческим чувствам — но с Тедом она училась показывать любовь, заботу и внимание, ссориться у них не получалось, потому что спокойный Тонкс предпочитал свести конфликт на нет еще в зародыше, а вспыльчивая Меда, встречая это миролюбивое спокойствие, неизменно терялась и не находила смысла продолжать злиться.       Потом родилась Нимфадора, и, только взглянув в личико своей девочки, Андромеда поняла, что дочь — ее копия. Не внешне, и, может, не абсолютно идентична по характеру, но общих черт у них было очень много, и взгляд — иногда почти одинаковый. Тяжелый взгляд, при котором даже голос повышать не обязательно.       Дора росла милым ребенком, ее баловали, и, хотя Меда пыталась ее воспитывать, постоянно терпела поражение. Что толку в воспитании, если приходил Сириус и приносил охапку сладостей, или Тед разрешал смотреть телевизор допоздна, или если сама Меда сдавалась под милым взглядом дочери и давала ей лишнюю конфету… Вот и выросло то, что выросло. Запретить ей что-либо было попросту невозможно, оставалось только разрешать. Дочка хочет в Аврорат? Это опасно, но раз так хочет, то пусть идет, тем более, у нее есть талант. Дочка хочет в Орден Феникса? Это еще более опасно, но в Ордене состоит Сириус, поэтому ее нереально удержать — Нимфадора с детства обожала ввязываться в истории вместе с любимым дядей. Дочка хочет замуж за оборотня?..       Андромеда сказала, что вот это уже слишком, и ни за что она не выдаст свою дочь за человека, который старше нее на десять лет — это раз, не имеет постоянной работы — это два, и, как бонус и вишенка на торте — оборотень. Оборотни — существа опасные, и, хотя Дора аврор и умеет обезвреживать оборотней в случае чего, все равно — дочь Андромеды Блэк замужем за… таким существом? В голове не укладывалось.       Сириус ручался, что Ремус абсолютно безобидный и милейший человек, но Меда кузену не верила — сам Сириус тоже не был ангелом, а друзей всегда выгораживал, да и в его понимании милейшие безобидные люди не всегда таковыми являлись. Петтигрю для него тоже когда-то был безобидным милашкой.       Но в итоге, конечно, Меда снова сдалась. Любит Дора своего оборотня — ну ладно, пусть любит, Ремус вправду оказался милым, интеллигентным и добрым, и постоянная работа у него появилась, и доходы оказались хорошими… после Рождества и подаренной редчайшей книги Андромеда милостиво согласилась дать свое благословение на брак. В конце концов, против Люпина, как личности, она не была, и не хотела напоминать себе своих родственников, но мысленно про себя решила, что если Ремус хоть как-то навредит ее дочери — пусть молится, ибо больше ничего ему не поможет.       Сначала все шло на удивление хорошо, но потом… потом милый и интеллигентный муж Доры бросил ее, узнав о беременности.       Андромеда не была настолько жестокой, чтобы вслух сказать «я же говорила», но она же говорила, лысый Мерлин побери.       Дора плакала, злилась, била посуду и тоннами ела мороженое с чесноком и шоколад со шпротами, а Андромеда, которая тоже злилась и грустила, и не меньше, держала все в себе. Тед не раз говорил, что это вредно, и во время Первой Магической часто обнимал жену со словами «плачь», и уставшая, сердитая и боящаяся за сестер и кузена Андромеда плакала, и становилось легче. Тогда она могла не быть сильной, а теперь — обязана, потому что она мать, и скоро станет бабушкой (невероятно), и важнее всего сейчас были Дора и ее ребенок.       Визит к Молли не расшевелил Нимфадору, но прогулка по магазинам заставила ее повеселеть. Меда тоже получила удовольствие, выбирая дочери пижаму, а Теду — книгу. Себе она купила элегантные туфли на высоком каблуке, и была более чем довольна шоппингом. Особенно если бы ей не начал названивать начальник по пути домой: Бэнкрофт обнаружил, что в новом законопроекте о торговле магическими артефактами неверно указан номер пункта, который отсылает к Международному кодексу, и хотел обсудить это сейчас, хотя вопрос можно было бы решить в течение двух минут в понедельник. Он долго и подробно объяснял, почему эта ошибка недопустима и почему ему так важно, чтобы все было идеально, так что разговор затянулся.       Когда, наконец распрощавшись с Бэнкрофтом, Меда подошла к дому, у нее появилось странное ощущение — словно над крышей висит Черная Метка, хотя никакой Метки там не было. Интуиция редко ее подводила, и в дом она зашла с предчувствием если не беды, то неприятностей.       Из гостиной доносились голоса, один из которых Меда различила бы из тысяч других, и второй — мужской, виноватый и мягкий, и это был не Тед и не Сириус, а…       …ах, так вот значит как. Погулял и назад вернулся, а эта дурочка и рада; бедная девочка хоть и злилась до невозможности, и заявляла то «я его убью», то «это только мой ребенок и я его без посторонних воспитаю», все равно своего оборотня любила, и так просто от него отказаться бы не смогла. Вся в отца — Тед тоже рисковал, связываясь с леди Блэк, но он никогда бы от нее не отказался. И никогда бы ее не бросил. А Люпин… Может наивно надеяться, что если уболтал влюбленную беременную девушку, то ему все простят и забудут, но помимо влюбленной беременной девушки есть еще и ее родители.       Ну держись.       В гостиной Меда появилась, не иначе как демон из преисподней — потому что Нимфадора при виде матери по-настоящему испуганно вздрогнула. Меда бросила на Ремуса такой взгляд, что если бы умела убивать глазами — испепелила бы его на месте.       Но голос миссис Тонкс прозвучал почти ласково, и от того еще угрожающе.       — Какие люди! Явился, герой-любовник? Нагулялся напоследок? И как погулял, весело? А твоя жена здесь плакала без остановки и ночью спать не могла, и есть не могла, и с постели вставать отказывалась, хотя беременным нельзя нервничать. Но не то плохо, что твоя жена плакала из-за тебя…       Книжный шкаф за спиной у Меды начал дрожать, как от небольшого землетрясения. Темные глаза метали молнии. Ведьма Блэк всегда страшна в гневе, и из трех сестер страшнее была далеко не Беллатрикс. Белла — жестокая, опасная и безумная, но даже Белла иногда ежилась под взглядом всегда такой спокойной Андромеды, а сейчас Андромеда была не просто в гневе — в ярости.       — …гораздо хуже, что из-за тебя плакала моя дочь.       Люпин посмотрел на Меду, не отводя глаз, и сделал шаг вперед.       — Я не могу оправдать то, что я заставил Дору плакать, и я знаю, что причинил ей много боли, и я готов сделать все, чтобы это исправить, но я не изменял ей. Я никогда не изменил бы ей. Прошу вас, Андромеда…       — Можешь Нимфадоре этим мозги пудрить, — на полное имя дочь сердито дернулась. — Я давно уже не девочка, и для тебя я миссис Тонкс, — отрезала Меда. — Я до сих пор считаю, что ващ с Дорой брак — глупейшее из решений, которые когда-либо приходили в ее разноцветную голову. Ты оборотень, одного этого достаточно, чтобы на пушечный выстрел тебя к ней не подпускать! И я не могу тебе верить. Кто даст гарантию, что ты все это время не развлекался в какой-то притоне? Сириус? Так Сириус тоже хорош.       — Мам! — не выдержала Дора. — Он так не делал!       — А ты молчи! — шикнула на нее Андромеда. — Ты тоже хороша! И твоя вина в этом есть! Взрослая девица, а ведешь себя хуже подростка!       Дора замолкала, лишь гневно засопев. Ее волосы начали переливаться всеми оттенками красного. Меда сложила руки на груди, выразительно приподнимая бровь. Ремус встал между Тонкс и ее матерью, крепко сжал кулаки и посмотрел на Андромеду с холодной решимостью.       — Я нигде не развлекался. Я люблю вашу дочь, — сказал он. — Если вы считаете, что я не достоин ее, то мне очень жаль.              — Да, ты ее не достоин. Она мне потом это припомнит, — усмехнулась Меда, — но, знай, Люпин, Нимфадора очень добрая и любящая. Я мать и предвзята — не спорю, но когда она говорила мне, напоминая, что я сама в свое время вышла замуж за магглорожденного против воли родных, она ничего не понимала. Тед не был опасен для меня, напротив, это я была опасна для него. Точнее, моя семья, желающая ему смерти. Но Тед не отступил, как и Дора. И все же… если бы меня бросили беременной — я бы на порог этого человека не пустила, и разговаривать бы с ним не стала. А она с тобой разговаривает, она тебя простила…       Тед всегда был слишком добрым, и сила его любви передалась Нимфадоре — сила любви и умение принимать людей такими, какие они есть, со всеми недостатками и слабостями. Друзья Тонкса наверняка не раз повторяли, что Андромеда Блэк это плохая идея, начиная с пропасти разницы между ними и заканчивая опасностью связываться с семьей темных магов (все прекрасно понимали, что такое древнейший чистокровный род). К тому же — у кого могли быть гарантии, что леди-аристократка заинтересуется магглорожденным, а не фыркнет с насмешкой и отвернется? Но Меда не стала ни фыркать, ни смеяться, ни отворачиваться; ей даже не хотелось строить неприступную гордость, как требовала бы матушка и сестра. И случилось невозможное — леди Блэк сбежала с парнем из семьи магглов, наплевав на все правила и все опасности. Нимфадора так же твердо решила выйти замуж за оборотня, и Меда понимала, что если она запретит дочери ее брак так же, как запрещали собственный брак ей — дочь так же сбежит из дома и разорвет с ней отношения. Потерять единственного ребенка было бы слишком больно.       — Я знаю, — согласился Ремус. — Я знаю. Я… дьявол, вы правы, Дора слишком хороша для меня.       — В моем доме не употребляют такие слова, — холодно отчеканила Меда. — Рот с мылом тебе вымою и не посмотрю, что ты меня ненамного младше.       — А мама такие слова употребляет, — прошептала Нимфадора так, чтобы Андромеда не слышала, и та великодушно сделала вид, что действительно ничего не слышит — она строжайше запрещала крепкие выражения в своем доме всем без исключения, но сама ругалась, если был повод. Не в адрес живых людей, зато если ломалась, например, плита — плита узнавала о себе много нового.       — Прошу прощения, — быстро исправился Ремус, тоже сделав вид, что не слышит. — Вы правы, я забылся.       Что он мог сказать ей? Напомнить о том, что был на задании, даже в голову не пришло — все внутри сжималось и переворачивалось от ее взгляда. Андромеда была права, она была матерью, которая защищала свое дитя…       — Я заслужил вашу ненависть, — он облизнул пересохшие губы. — И если хотите… вы можете убить меня прямо здесь. Я не стану сопротивляться.       Меда задумчиво усмехнулась — предложение было заманчивым. У Теда наверняка нашлась бы волшебная кислота, в которой бесследно растворилось бы тело, а пропажу человека можно было бы удобно списать на войну. Никто бы ее не заподозрил.       — Мама, Ремус шутит! — предупреждающе вскрикнула Дора. Усмешка матери пугала ее даже больше гнева — очень уж хорошо по этой усмешке можно было понять желание миссис Тонкс втихую закопать зятя на заднем дворе.       — А я не шучу, — ответила она. — Дора, — приказным тоном скомандовала Андромеда, — выйди. Ты беременна, и тебе нельзя нервничать. Иди, выпей какао с майонезом, или с чем ты его там пьешь — шагом марш.       И Тонкс, которая бы самому Волдеморту ответила «ни за что», послушно ушла. Андромеда плотоядно посмотрела на Ремуса.       — Говоришь, убить тебя? А если я соглашусь? А если я тебя убью? Я могу. Я не аврор, но в Хогвартсе была одной из лучших дуэлянтов и с тех пор улучшила свои навыки. Свою магию Нимфадора унаследовала не от отца.       На ее лице отражалось то же самое, что Люпин видел в глазах волков: чистая ярость, которая не знала жалости и не имела границ.       — Да, — сказал он. — Вы можете.       Волшебная палочка скользнула из рукава блузки в ладонь. Андромеда подняла оружие с таким видом, словно намерена исполнить угрозу сию же минуту, и сейчас как никогда сильно проявилось ее сходство со старшей сестрой. Кончик палочки указал Люпину прямо в нос. Возможно, он был ближе всего к смерти именно в эту секунду — в уютной гостиной родителей своей жены, но не отступил и даже не вздрогнул.              Меда взмахнула палочкой, произнося непонятное заклинание, Ремусу неизвестное — сама же Меда его однажды и придумала вместе с сестрами, когда они увлеклись чарами лет в пятнадцать. Точнее, Белле было пятнадцать, Андромеде — четырнадцать, Нарциссе — двенадцать, и они воображали себя чуть ли не Фаустами в юбках. Поменяли слог в одном заклятии, могли взорвать дом, но результат оказался более чем безобидным. Хотя Нарцисса долго ревела и обижалась, ибо все испытывали старшие на ней.       Действительно готовясь к смерти, Люпин почувствовал странное покалывание на коже головы, похожее на легкий электрический разряд, и увидел в отражении зеркального шкафа за спиной Андромеды, что его волосы стали ярко-розовыми, точно такими же, как у Тонкс, когда она была счастлива.       Меда довольно хмыкнула, опуская палочку, и в уголках ее губ затаилась едва заметная улыбка.       — Все, ты убит. Я хотела бы хорошенько надрать тебе задницу, но что толку? Твоя задница и так моей дочери досталась, отчасти я тебе не завидую, она и без меня способна тебе голову откусить.       — Да уж, — коротко усмехнулся Ремус, запустив руку в свои теперь уже розовые волосы. — Вы правы, она способна.       — Знаешь, а ты мне почти нравишься, — смилостивилась Андромеда. — Ни разу не слышала столько раз, что я права — обычно наоборот. «Мама, ты не понимаешь!» «Мама, ты ничего не знаешь!» Ага, мама только вчера родилась, конечно. Мама родилась не так давно, но все же опыта у мамы больше! — она нарочито повысила голос, чтобы Дора, вероятно подслушивающая за дверью, обязательно услышала.       — Матери действительно знают лучше, — Люпин посмотрел на Андромеду с искренним уважением, но это все еще ее не убедило.       — Ты же знаешь, что Сириуса арестовали, когда Доре было только восемь лет? Она была так потрясена, что не произносила ни единого слова две недели. Мы с Тедом тогда очень боялись за нее, и, хотя все пришло в норму, я не могу с тех пор не переживать за ее нервную систему, а ты… Она сказала, что взорвала вашу кухню стихийной вспышкой магии… Это бывает у чистокровных, и часто бывает у Блэков, а так как Дора метаморф, ее магия сильна вне зависимости от того, что она полукровка. Тот стихийный выброс вряд ли был первым и единственным. Именно ты пробудил в ней это. Может, она не стала бы терять контроль над магией, но беременность, стресс и адреналин… ты сам убедился, насколько это взрывоопасно.       — Я… я не знал, — точнее, знал, когда Сириуса арестовали и когда родилась Тонкс, но ни разу не сопоставлял это. В голове отчетливо появилась картинка: грустная восьмилетняя девочка с черными волосами, не говорящая ни слова… — И я действительно разбудил в ней то, что должно было спать, поставил под угрозу не только ее, но и нашего ребенка… Но я клянусь вам, что сделаю все… что люблю ее… — его голос сорвался.       — Если честно, — медленно проговорила Меда, — я от беременности Доры тоже в восторг не пришла. Я слишком молода для бабушки, мне сорока не дашь, у меня татуировка со словами «звезда танцпола» на копчике, а она приходит и «мам, я беременна».       Ремус невольно улыбнулся.       — Вы правда сделали татуировку?       — Почему нет?       Ответа у него не нашлось — действительно, почему нет? И на свой возраст Андромеда тоже не выглядела, хотя по ней вообще нельзя было точно сказать, сколько ей лет. Иногда Люпину казалось, что ей около тридцати восьми, иногда — что двадцать пять.       — Ну что, зять, — помолчав, спросила Меда, — пакт о ненападении? Мои условия — в свободное время сидишь с Дорой и делаешь все, что она скажет. Все — значит, все, скажет прыгать — спросишь, как высоко. А твои?       Сохранить мир в семье хотелось настолько, что Меда вправду была готова выслушать условия Люпина. Выслушать. Выполнять или нет — она бы подумала, но вдруг у него есть разумные претензии?       Похоже, это был не просто разговор, а тест, и тест Ремус, похоже, прошел.       — Я согласен, — сказал он. — У меня есть только одно условие — вы меня выслушаете.       Меда вскинула бровь. Люпин рассказал ей все то, что рассказал Тонкс — его вызвал Кингсли, он был на задании в стае Сивого под прикрытием, он не имел права связаться с Дорой, он оставил записку, но записка, видимо, потерялась, и то, что задание было правдой, только что при Нимфадоре подтвердил Аластор — и, пока он рассказывал, выражение лица Андромеды неуловимо менялось.       — Идеальная пара в итоге получается, — помолчав, сказала она. — Два придурка.       Хотя бы Тед в этой чокнутой черно-радужной семейке был адекватным. Себя Андромеда нормальной и уравновешенной тоже никогда не считала, просто она была воспитана, как леди, и вовремя принимала успокоительные зелья. Как прописал муж со времен Первой Магической, так и до сих пор. Иначе было не выжить.       — Вы прощаете меня? — спросил Люпин. — Я клянусь, я никогда не оставил бы Дору по собственному желанию.       Андромеда чуть не извинилась в ответ, но вовремя вспомнила, что до того, как уйти на задание, Ремус довел ее дочь до истерики, и извиняться не стала, лишь медленно кивнула, с достоинством королевы принимая его клятву.       — Тебе надо отнести доклад Аластору, — сказала она. — Так и пойдешь к нему с розовыми волосами. Расколдовывать не буду, к вечеру магия сама спадет, а пока ходи так. Ты наказан.       — Спасибо, — улыбнулся Люпин. — Спасибо, миссис Тонкс.       Он развернулся, чтобы уйти, и в спину ему прилетело тихое:       — Зови меня Андромеда.