17. Я буду петь регги нашим детям

я обещаю тебе — придет весна музыкой ветра в твои окна

я разожгу огонь, я обещаю — больше никогда не будет больно

пусть миллионы людей смотрят вдаль,

слыша глас труб у стен Иерихона —

мой город превращается в море, слышишь?

это шумят его волны

♫ Alai Oli — Я обещаю тебе

      Тонкс никогда не предполагала, что выйдет замуж, но еще меньше — что будет ждать ребенка. Что внутри нее будет расти новая жизнь, настоящий человек, там, прямо у нее в животе, который станет отдельной личностью, со своими мыслями, своим характером, своим мнением… Он будет отдельным от нее человеком, но пока что он был у нее внутри. Сама мысль о беременности пугала и завораживала одновременно — благодаря папиным справочникам в теории Нимфадора знала все, а вот на практике испытывала впервые, и не знала, чего в ней больше — страха, удивления или все же радости.       А потом случилось страшное, то, что перевернуло мир Тонкс вверх тормашками.       Эдвард Тонкс пропал без вести — так было сказано в списках и Аврората, и Ордена. Робардс отводил глаза. Аластор сочувственно хлопал ученицу по плечу. Тонкс снова ощутила ту потерянность и отчаяние, что за свою жизнь до того испытывала три раза. Первый — когда арестовали Сириуса. Второй — когда Ремус ушел к оборотням. Третий — когда Ремус просто ушел в неизвестном направлении (потом оказалось, что на задание, но тогда Дора этого не знала). И вот теперь — четвертый. Может, самый болезненный, потому что в первом случае Тонкс было всего восемь и она не могла ощутить горе в полной мере, во втором — у нее была надежда, в третьем — она злилась так сильно, что это даже затмевало горе, а сейчас… Папа пропал, скорее всего, он был убит, оставалось лишь надеяться на лучшее, но надежды вокруг было так мало…       Силе и выдержке своей матери Дора могла лишь позавидовать — и в очередной раз ею восхититься. Ни единой слезы. Ни намека на истерику. Внутри Андромеды Блэк бушевала настоящая буря — Тонкс знала — но наружу не вырвалось ничего. Истинная леди, настоящая аристократка. Мать была самым сильным человеком из всех, кого знала Нимфадора.       Дора не была настолько сильной, а беременность делала ее еще слабее, и она находила утешение только в объятиях Ремуса. Если тогда, когда Люпин уходил, Тонкс все время проводила с отцом, то теперь все было в точности наоборот — Нимфадора постоянно была рядом с Ремусом, обнимала его, говорила с ним, везде за ним ходила и не оставляла в покое ни минуты. Ей было наплевать, надоедает она ему или нет. Она цеплялась за него, как за последний спасательный круг.       Собственный мир Люпина перевернулся, но он был неважен. Важна была только она. Он прижимал ее к себе, ощущая ее дрожь, и его единственным желанием было поглотить всю ее боль, чтобы она не чувствовала ничего.

***

      Она не страдала от токсикоза, у нее не отекали ноги и ничего не болело, но все равно живот, вырастающий все больше и больше, мешал — Тонкс могла спать только на спине или на боку, наклониться и зашнуровать ботинки стало почти нереально, бегать тоже было теперь невыполнимой задачей, и все это ее ужасно раздражало. Она привыкла, что ее тело идеально ее слушается, до мелочей, несмотря на неуклюжесть, но теперь приходилось постоянно просить о помощи со стороны. И носить чудовищные платья — почему-то для беременных женщин красивой одежды не предусматривалось, либо уродливые балахоны, либо ничего. Иногда Дора просыпалась по ночам и просила Люпина принести ей клубники, или йогурт, или печенье — однажды попросила грудинку единорога, но сквозь сон, а потом сама смеялась над этим.       Ремус старался предугадать все: ждал у кровати, чтобы подложить подушки под спину, помогая устроиться поудобнее, опускался на колени, чтобы зашнуровать ей ботинки, и ласково гладил по волосам, когда она ворчала. Иногда это трогало Тонкс до слез. Возможно, он бы даже принес ей грудинку единорога, если бы она попросила об этом серьезно.       Терпеть обоим осталось недолго — Дора была уже на девятом месяце. В больнице святого Мунго ее наблюдал лучший друг отца, с детства знакомый ей колдомедик, которого Нимфадора по старой памяти называла «дядя Джо», хотя его звали Джон МакДугал. Истинный ирландец, веселый, рыжеволосый, пусть и лысеющий, он любил Дору, как будто она и правда была его племянницей, вел ее беременность с первых недель и обещал, что роды должны пройти легко — «ты метаморф, детка, как же иначе?»

***

      — Ремус, — Тонкс зашла в гостиную, где напротив дивана мигал маггловский телевизор, и неосознанно провела ладонью по животу. — Я хотела… — она вдруг замерла, прислушиваясь к себе, и широко улыбнулась, забывая, о чем говорила. — Ой, Рем, он толкается, потрогай скорее!       Он поднялся с дивана, забыв обо всем, и положил руку на ее живот. Под его ладонью возникло едва уловимое дрожание, а затем — сильный, уверенный толчок. Люпин уже не раз ощущал это, но всегда это было как в первый.       Ее ребенок стал надеждой для всего Ордена Феникса. Символом того, что ничего не закончилось, что все еще только начинается, и что в жизни остался не только мрак, не только убийства магглов и магглорожденных волшебников, не только несчастные случаи, которые вовсе не случайны, но и свет, и будущее, и любовь. Когда Ремус и Нимфадора поженились, любви в мире стало больше. Когда у нее внутри начал расти ребенок — любви прибавилось вдвойне. Так говорила Гестия, обнимая Дору за плечи: не говори, что это не вовремя. Самое время. Самое время жить, самое время продолжать жизнь. Дора была склонна ей верить — она сама думала примерно так же.       Нимфадора теперь часто выглядела так, словно знает что-то, что неизвестно другим. Иногда она замирала, прижимая ладонь к животу, прислушивалась к себе и смотрела куда-то вдаль, и что она там видела — не знал никто, в том числе и она сама. Беременность заставила до того ураганный характер Тонкс немного смягчиться — буря, сметающая все на своем пути, превратилась в легкий морской бриз. На поздних сроках капризы сошли на нет, диковинные вкусовые предпочтения изменились на желание адекватных продуктов, зато прямо в ту же секунду, а если чуть позже — то уже хотелось совершенно другого. В условиях войны Тонкс особенно капризничать права не имела, но Андромеда и Ремус заботились о ней, как могли, да и Сириус тоже, и даже Аластор — по-своему, так что и в доме Люпинов, и в доме Тонксов, и на площади Гриммо, 12, холодильники были забиты той едой, что обычно нравилась Нимфадоре. Например, апельсинами — ей ужасно хотелось апельсинов, иногда — в три часа ночи. Или грейпфрутов. Или слив. Тонкс в основном ела фрукты, но мать заставляла ее питаться и чем-то более калорийным — мясом, творогом, крупами… Ребенок нуждался в витаминах, повторяла Андромеда.       Иногда Тонкс казалось, что мать полностью сосредоточилась на ее беременности, чтобы не сойти с ума. Или потому, что у нее осталась только Дора, Ремус и будущий внук.       Роды должны были начаться со дня на день, дядя Джо уже был готов и специально отвел для Доры палату, где она будет рожать, они все обсудили и с Тонкс, и с Андромедой, а еще — Нимфадора и Ремус решили, что он будет присутствовать на родах.       Когда-то она думала, что ее роды будет принимать папа. Кто бы ему запретил? Он уже лечил ее, когда Нимфадору ранили в Отделе Тайн, а тогда в опасности была ее жизнь, она получила серьезные травмы, роды не шли ни в какое сравнение с тем случаем. Тонкс свято верила, что отец и только отец поможет появиться на свет ее сыну — и его внуку… Но папы не было, зато был Ремус, и он должен был сидеть рядом с ней и держать ее за руку.       — Мама рассказывала, что я ужасно пиналась, и вообще не давала ей покоя, — засмеялась Тонкс. — А наш сын мне не мешает, — она снова замерла и прислушалась. — Кажется, он там кувыркается. Может, квиддич будет любить…       — Может быть, — улыбнулся Люпин. — Может, станет знаменитым ловцом или охотником.       — А может, будет футбол любить, — хихикнула Тонкс. — Меня Сириус один раз на матч водил. Кажется, он сам толком тогда ничего не понял. А мне понравилось потому, что он купил мороженое — синее такое. Из-за красителя. У меня язык тоже потом стал синий, а мама увидела и ругалась, что ребенка кормят всякой гадостью…       Сев на диван, она с помощью Ремуса устроилась поудобнее, и он опустился рядом.       — А ты любила квиддич в школе? — спросил он.       — Ну как сказать, — Тонкс пожала плечами. — Немного любила, даже играть пыталась, когда на третий курс поступила. Попробовала стать охотником — провалилась на пробах, ни одного мяча не поймала. Точно так же, когда попробовала стать ловцом. Потом еще раз пошла, в третий раз, уже как загонщик. Мне дали биту, сказали, что делать, и все шло хорошо, я два раза попала по бладжерам, а третий раз уже попала по голове… причем по голове капитана команды, — хохотнула она. — Он случайно подвернулся, да и на бладжер был похож. Я сбила его с метлы, он два дня провалялся в Больничном крыле, а потом заявил, что и на километр меня к команде не подпустит, потому что я дура косорукая…       Ремус не смог сдержать смешок, представив себе Тонкс, взъерошенную и решительную, гоняющуюся за бладжерами.       — Потом я к квиддичу как-то перегорела, — продолжила она. — Смотреть весело, а играть — сложно. Я в Дуэльный Клуб записалась, там интереснее было. Флитвик пророчил мне карьеру аврора, и что? Когда больше всего нужны авроры, я… — Дора указала на живот. — Так скучаю по работе. Не по бумажкам, а по этому всему… по боевой магии. Как будто у меня отняли что-то очень важное. Я и не замечала раньше, что это важно, а теперь… И кофе пить нельзя, и сражаться нельзя. Скорей бы родить. Тогда я ведро кофе выпью и буду целый месяц каждый день ходить на патрули!       — Сейчас ты делаешь нечто гораздо более важное, — возразил Ремус. — Ты творишь самую важную магию на свете       — О, Пьер Ришар, — обрадовалась Дора, увидев на экране фильм. — Хорошо, что не новости. Мне этих новостей на работе хватило. Хотя и по работе скучаю, — на восьмом месяце Тонкс Андромеда запретила ей выходить из дома дальше городского парка, который был близко от их с Люпином жилья. В Министерстве не могло быть безопасно сейчас, а для беременной женщины — особенно. Даже если Дора ходила бы туда и обратно в сопровождении матери — а она так и ходила — то работали они в разных отделах.       — Забавный фильм, — кивнул Ремус. — Кажется, называется «Игрушка»… но в чем-то он грустный.       Некоторое время они оба смотрели, как Франсуа Перрен в исполнении Пьера Ришара разговаривает с избалованным сыном миллионера, но потом Тонкс сказала:       — Помнишь, я говорила, что выберу имя? Не такое ужасное, как у меня? Так вот, я выбрала. Эдвард. Тед. Тедди, — она прикоснулась к животу, словно пытаясь понять, как на это реагирует ребенок. — Как папу. Но не в память о нем, а в его честь. Он жив. Он вернется.       Отчасти Нимфадора давала сыну имя отца потому, что ей казалось, что таким образом она привязывает папу к миру живых, не позволяет ему умереть, если есть такая опасность. Она не верила в плохие приметы, но верила в хорошие, и верила в то, что подсказывала ей интуиция, а интуиция буквально кричала, что Дора поступает правильно. Даже если папа и умер, даже если его больше нет, родится Тедди. Люди умирают и рождаются. Некоторые магглы верят в переселение душ; может, если папа мертв, то его душа переродится в сыне Доры, и таким образом он останется с ней рядом.       Ей так интересно представлять — то, что в ее ребенке будут сочетаться черты всех ее родных. Тедди станет тем, в ком воплотятся все они — и Нимфадора, и Ремус, и Андромеда, и Тед, и Сириус, и родные Люпина тоже.       — Эдвард, — повторил Ремус. — Тедди. Мне нравится… Он будет носить это имя с гордостью.       Тонкс опустила голову Люпину на плечо и закрыла глаза. Было так уютно сидеть с ним в обнимку и слушать маггловский фильм, но вдруг ее живот пронзил болезненный спазм, и Нимфадора ойкнула, поднимая голову.       — Кажется, начинается, — сказала она. — Ремус, начинается! Ну конечно, дядя Джо же обещал на днях! О черт, Ремус, я рожаю! — Тонкс удивленно прислушалась к своим ощущениям. Ей уже не было больно — после первой же схватки организм подстроился, как она и думала, но внутри что-то будто тянуло. Это и есть схватки? Она рожает? Она скоро родит сына?       — Что? — вздрогнул он, но тут же понял.       Его мозг заработал с невероятной скоростью, но мысль осталась одна: его жена рожает. Ремус взял себя в руки, быстро осмотрел ее лицо, пытаясь уловить хоть какую-то панику, но взгляд Тонкс был полон удивления, и он, к своему облегчению, не увидел в ее глазах ни капли ужаса.       Зато у него самого дрожали руки, но когда он заговорил, сам удивился тому, как спокойно прозвучал голос.       — Хорошо. Я сейчас свяжусь с Андромедой и все соберу.       Пока Ремус суетился, собирая вещи и отправляя записку матери, Нимфадора спокойно сидела на диване, держа ладонь на животе и вся обращаясь в слух, внутрь себя — она не только понимала, что ребенок готов родиться, но и чувствовала это. Организм Тонкс редко подводил ее физически — ее проблемы со здоровьем зачастую касались нервной системы, которую не спасал никакой метаморфизм. Если она получала травмы, то организм быстро подстраивался, чтобы скорее восстановиться. Раны не от магии затягивались быстрее, чем у обычных людей, и даже когда Тонкс в детстве сломала ногу, то кость срослась вдвое быстрее, чем положено. Папа именно тогда понял, что дар метаморфа помогал ее телу заодно и ускоренно регенерировать.       Ремус подошел к ней, крепко ее обнял, и Дора обняла его в ответ, словно во время аппарации могла от него оторваться. Он держал ее так, чтобы подстраховывать ребенка внутри, и сам инициировал перенос. Они сразу оказались в нужном отделе Мунго, их никто не останавливал и не задавал вопросы — всем и так было понятно, куда направлялась беременная на самых поздних сроках женщина в сопровождении мужчины с большой сумкой. К тому же Тонкс в Мунго знали еще с детства благодаря папе. Они смотрели с сочувствием; все знали про Теда, всем было жаль, что он пропал, все коллеги любили Тонкса, и его дочь тоже любили — веселую, неугомонную девочку, которая совала свой любопытный нос везде, куда только могла.

***

      — Дора, дорогая! — дядя Джо всплеснул руками, увидев Нимфадору, уже переодетую с помощью медсестер в больничный халат. — Я так и думал, что это будет сегодня, мои расчеты оказались верны! Проходите-проходите, палата готова, обезболивающее нужно?       Ремус помог ей лечь в специальное кресло. Тонкс снова прислушалась к своим ощущениям. Это было… странно. Тянуще. Распирающе. Самую малость — ноюще, но не больно.       — Нет, не нужно, — сказала она. — Будет нужно — я скажу. Можно ведь так?       — Конечно-конечно, — кивнул дядя Джо. — Я так и думал, — повторил он. — Метаморфы, как же потрясающе интересно устроены их организмы… Мистер Люпин, вы же будете вместе с супругой?       Ремус, который все это время не отходил от Тонкс, кивнул, не раздумывая, и сжал ее ладонь.       — Да, — твердо сказал он. — Конечно.       Часы, которые висели на стене, казалось, остановились. Звуки больницы растворились, сменившись лишь тихими словами дяди Джо и успокаивающим голосом Ремуса, который рассказывал какие-то нелепые истории про свои школьные годы, стараясь ее отвлечь, а она крепко-крепко сжимала его руку.       — Раскрытие уже достаточное, — констатировал целитель. — Тужься, Дора, давай, как я учил…       Тонкс напряглась, но не закричала, как большинство рожениц — ей до сих пор было совсем-совсем не больно, и тело подстраивалось без проблем, повинуясь ее желанию. Еще немного, еще совсем немного…       Крик младенца раздался на всю палату, такой громкий, что мог бы резать уши, но Нимфадоре он показался музыкой. Ремус не слышал ничего, кроме этого крика.       После необходимых процедур ей отдали ребенка — положили на грудь, и плачущий мальчик тут же затих, прижимаясь к матери. Его волосы — пока что совсем редкие и жиденькие — приняли сначала красный, потом зеленый, а потом — голубой цвет. Жизнь продолжается даже в самые темные времена. Вот она — жизнь, у нее на руках, маленький живой комочек, меняющий цвет волос и улыбающийся родителям беззубым ротиком. Андромеда рассказывала, что когда Дора родилась, она тоже почти сразу перестала плакать и начала улыбаться, а Тед добавлял, что был ужасно удивлен тому, что дочь оказалась метаморфом, но и в то же время счастлив такому дивному подарку судьбы.       Тонкс завороженно следила за сыном, прижимая его к себе так бережно, словно он мог сломаться от неосторожного движения.       — О-о, — вырвалось у Люпина. Не его проклятие, а ее дар! Он с трудом удержался на ногах.       — Эдвард Ремус Люпин, — гордо проговорила Нимфадора и посмотрела на мужа со счастливой улыбкой. — Видишь? Я была права. Он весь в меня.       — Никаких следов ликантропии, — подтвердил дядя Джо, заглянув в палату. — Но — метаморф. Полностью здоровый ребенок, поздравляю вас, мистер и миссис Люпин, — он по-доброму улыбнулся и ушел, оставляя их одних. Втроем.       Словно огромный груз, который он нес всю жизнь, рассыпался в прах. Глаза Люпина наполнились слезами и он опустился на колени у кресла Доры, не в силах сдержать эмоций.       — Ты назвала его и в мою честь, — прошептал он — это было таким же чудом, как и меняющиеся волосы сына. — Спасибо тебе…       — Ну не называть же его Эдвард Нимфадора Люпин, — хихикнула Тонкс. — А «Эдвард Сириус» было бы слишком по-блэковски.       — Да, — не смог не усмехнуться в ответ Ремус. — Ты права. Привет, Тедди, — обратился он к сыну. — Я твой папа.       — Хочешь подержать его? — спросила Дора.       Он не знал, как держать такое хрупкое создание, но взял из рук Тонкс крошечный сверток и нежно погладил Тедди по щеке, а малыш прижал к его пальцу свою крошечную ручку. Тонкс с умилением наблюдала за этим.       — Он будет любить книжки, — с тихой уверенностью произнесла она. — Сказки. Я ему буду читать те сказки, что придумывала. Про фейри и про оборотня, и про ведьму, и про принцессу и волшебника, помнишь? И он будет любить шоколад… Интересно, какой больше, черный или молочный? И он будет храбрым… Но я надеюсь, что он поступит на Хаффлпафф. Ничего не имею против Гриффиндора, но на Хаффлпаффе, по-моему, атмосфера намного добрее…       Ее глаза приобрели серебристый цвет. Раньше ее глаза не были такими, но и волосы теперь вслед за ними начали отливать серебром. Не сединой, не белизной первого снега — а именно серебром, сверкающим, как настоящая драгоценность. Серебряные волосы — это ощущение полного счастья, законченности, а еще — самой огромной и чистой любви. Раньше у Доры не было такого цвета волос, если она намеренно его не принимала.       — Он будет самым храбрым и самым добрым мальчиком на свете, — кивнул Ремус, одинаково восхищенно глядя и на нее, и на ребенка. — И, конечно, он будет любить шоколад, потому что я буду покупать ему самый лучший.       Тонкс немного погрустнела.       — Хотела бы я привести его в мир, где нет Того-Кого-Нельзя-Называть и Пожирателей Смерти… но у него есть все шансы жить в таком мире. Мы можем подарить ему такой мир… добрый мир.       — Конечно, — тихо и уверенно сказал Люпин. — Мы обязательно это сделаем, — и, потянувшись к ней, поцеловал ее в губы так нежно, как никогда раньше.       — Жалко только, что папа не увидел, — печально сказала Дора, прервав поцелуй. — Но он увидит. Когда вернется. А мама будет так счастлива… Кстати, я подумала… Если у тебя не было идей по поводу крестных, то давай сделаем крестным отцом Сириуса? А крестную мать выбрать сможешь ты.       — Конечно, — согласился Ремус. — Это идеальный выбор. Я не могу представить лучшего крестного отца, чем Сириус. А насчет крестной матери… я знаю, что ты дружишь с Джинни, и с Гермионой, и с Луной, и с Гестией, но мне кажется, что я знаю, кого выбрать. Андромеду.       — Ах, точно! — Тонкс легонько хлопнула себя по лбу. — Это же действительно идеально! Только не говори ей, что я не подумала, что крестной может быть бабушка, а то она меня прикончит!.. — помолчав, она сказала, — Ты знаешь, мне кажется, что Тедди сможет удержать папу. Если он жив, но ему очень плохо, то я думаю, что Тедди его спасет. Своим рождением. Своим именем. Как магнит, притянет его обратно. Это странно, но я в это верю, — Тонкс немного виновато улыбнулась. — Кажется, это называется «якорь». Я о таком читала. Тедди это ничем не навредит, а папу может спасти.       — Это вовсе не странно, Дора, — возразил Ремус. — Ты права. Думаю, что ты стала для меня именно таким якорем. Ты смогла вытащить меня из моей тьмы, а наш сын будет светить настолько ярко, что сможет вернуть любого.       Протянув руку, Тонкс погладила Тедди по головке, а потом провела ладонью по щеке Люпина.       Чтобы она кого-то вытащила из тьмы — она, та, которая всегда все только портила и ломала, а теперь получается, все исправила? Быть не может.       — Я и останусь твоим якорем, — серьезно сказала Нимфадора. — Я всегда буду твоим якорем. И не только я, теперь еще и Тедди. Ты нужен нам, и мы любим тебя. И мы нужны тебе… и я хочу спать. Ты тоже иди поспи, о Тедди позаботится дядя Джо, и мама вот-вот прибудет… Я тебя люблю, — сонно пробормотала миссис Люпин перед тем, как закрыть глаза и провалиться в забытье.       Поцеловав ее в лоб, осторожно, чтобы не разбудить, Ремус постоял рядом еще минуту, просто глядя на нее и на Тедди у себя на руках, а потом, передав сына дежурной целительнице, вышел в коридор. Там, прислонившись к стене, ждала Андромеда.       — Дора в норме? — сразу спросила она.       — В полном порядке, — кивнул Ремус.       — Ребенок?       — Тоже. Он метаморф, — это все еще звучало, как музыка. Андромеду же это ничуть не удивило, но в ее глазах промелькнула гордость: метаморфизм был редким и ценным даром.       — Хорошо, — сказала она. И вдруг, шагнув к Люпину, обняла его. Меньше всего он ожидал этого, но обнял ее в ответ.