19. Если я умру на твоих руках

если я умру на твоих руках

ты меня оплакивать не спеши

как могу уйти, возвратиться в прах

не насытив глаз, не смирив души

♫ Мельница — Если я умру

      Нимфадора Люпин посмотрела на календарь, где помимо дат и приходящихся на тот или иной день праздников были указаны лунные фазы. Сегодня. Сегодня на небо поднимется полная луна, и сегодня Дора собиралась прекратить их с Ремусом беготню друг от друга по полнолуниям — точнее, его запирания в комнате (спустя время они обустроили под это маленькую гостевую спальню, решив, что общую спальню использовать лучше для Тонкс). Тедди забрала к себе Андромеда, так что вся ночь была в их распоряжении.       Ее взгляд перешел с календаря на небо — темнело, уже загорались первые звезды, и наконец на небо выползла луна, как будто ехидно скалясь. Пока еще бледная, но уже скоро…       До чуткого слуха Доры донесся щелчок запираемой двери — Люпин, как всегда, заперся в спальне. Ей всегда было неловко заходить к нему в полнолуние — не раз Тонкс останавливалась перед запертой дверью и протягивала руку, чтобы тут же отдернуть. Личное пространство необходимо уважать. Вдруг Ремус потом ее не простит?       С другой стороны, он видел Дору во всех состояниях — видел, как она плакала, видел, как горели ее глаза в битве с Пожирателями (и далеко не невинным светлым сиянием, а жаждой крови), видел ее горе, когда Тонкс узнала о пропаже папы, видел ее ярость и стихийные вспышки магии, видел ее пьяной, когда Дора перебрала с огневиски еще до беременности, весело хихикала, щекотала Люпина и сказала, что он самый горячий парень, которого она видела, а на ответ «вообще-то я твой муж» — заявила, что так даже лучше. В конце концов, Ремус даже роды ее видел! Чего им друг друга стесняться?       Все, решено, пути назад нет.       Стоя перед дверью, Дора чувствовала себя так, как в их первое совместное полнолуние, когда маленькая глупая девочка явилась к оборотню. Может, тогда она чем-то и рисковала, но не сейчас — волшебная палочка легко скользнет в ладонь при необходимости, но необходимости и не будет: во-первых, Люпин пил зелье, во-вторых, Нимфадора умеет применять обездвиживающие чары невербально.       Дверь открылась.       — Ремус, привет! — беззаботно сказала Нимфадора, заходя внутрь. — О, а ты красивый! Только не злись, утром мне все скажешь, что думаешь, а сейчас посидим до утра, я тебя за ушком почешу… — Тонкс заметила в волчьих глазах столь непривычный ей опасный блеск. — Ремус?..       Сначала она подумала, что Люпин специально хочет ее напугать, чтобы проучить, чтобы она больше не заходила к нему в полнолуния, но потом поняла — это не Ремус, с ним что-то не так… Луна. Точно, лунное затмение, которое еще называют Кровавой Луной — Дора упустила это из виду, думая только о лунных фазах, но сейчас за мгновение вспомнила, что луна не только визуально меняет форму. Она была отличницей у всех учителей по Защите от Темных Искусств, и после проходила у Аластора специальные курсы обучения по поводу сражений с оборотнями (точнее, не курсы, а опасные тренировки, Аластор не жалел своих учеников и не делал скидку на женский пол, зато у тех, кого он тренировал, были все шансы выжить в реальном бою), и, если бы вовремя вспомнила про затмение луны, когда и сознание оборотней тоже затмевается, что с аконитом, что без — не стала бы соваться к нему сегодня и выбрала бы другой день для сближения. А теперь она осталась наедине с действительно опасным оборотнем. Потрясающе.       Убежать бы она не успела.       Он не слышал ее слов, чувствуя только ее запах — такой знакомый и такой чужой. Издав низкий, гортанный звук, волк бросился на нее.       Тонкс действовала на рефлексах, не думая, что это ее муж — сейчас он был вправду опасен, а возникшую угрозу нужно устранить или ликвидировать; в голове скрипучий голос Аластора повторил эти слова. Не колебаться и не допускать сомнений, собраться, пожелать… Ей даже палочка не понадобилась, чтобы резко увернуться, прыгнув в сторону, и выкрикнуть:       — Петрификус Тоталус!       Волк с грохотом упал на пол. Тонкс выскочила из спальни, злая, как тысяча чертей — надо же было так облажаться! Хотелось что-то разбить — как всегда в моменты злости, и она бросила разъяренный взгляд на буфет.       — Акцио, сервиз!       Тарелки и чашки послушно-обреченно вылетели из шкафа, и Дора, схватив одну из тарелок, с чувством разбила ее о пол. Затем — чашку, и еще тарелку, и еще, пока она не устала, а посуда не закончилась. На душе стало если не легче, то хотя бы не столь невыносимо тяжело — для чего еще нужны фамильные сервизы?       — Репаро… Репаро… Репаро…       Человека, который изобрел это заклинание, Дора была готова причислить к лику святых — все разбитые тарелки и чашки соединились так, словно и не разбивались. Злость поутихла, уступив место досаде и тревоге — это пока что Люпин в виде оборотня под Петрификусом, а утром станет человеком, и если вспомнит это все — страшно представить, что тогда будет.       Мысль, что можно вернуться к Люпину и просто стереть ему память, или стереть уже позже, когда он станет обратно человеком, Нимфадора отогнала — как бы ни было привлекательно применить Обливиэйт, она никогда и ни на ком не хотела использовать эти чары; отнимать память казалось даже более жестоким, чем отнимать жизнь.       Он же слышал ее прямо сейчас…       — Темный лес ночной, лес осенний, нахмурились темные елки…       Но на словах о звери зубастой Тонкс поперхнулась песней и бессильно опустилась на диван, накрыв лицо ладонью. Утро впервые казалось ей хуже ночи; впервые Нимфадора хотела, чтобы утро не наступало.       В окно скалилась луна — мерзкая луна, это она во всем виновата! Дора даже позвонить никому не могла, чтобы поговорить и отвлечься от переживаний: она бы не сумела ничего скрыть, а маме не надо знать, что произошло, она услышит только «Ремус пытался на меня напасть». Сириусу тоже не стоило звонить — из тех же соображений…       Тонкс не заметила, как заснула.

***

      Первые лучи рассвета проникли в спальню, и в обездвиженном заклинанием теле волка началась обратная трансформация. Мех втягивался внутрь — будто с него сдирали живьем второй слой кожи, кости хрустели, перестраивались, ломались и срастались вновь. Волк хрипел, но не мог кричать, выгибаясь дугой — наконец, когда последний сустав встал на свое место, он обмяк и тяжело рухнул на пол.       Первая мысль была о Тонкс.       Он укусил ее.       Он потерял над собой контроль, неизвестно почему… он же пил аконит… но какая разница, почему, если он укусил ее?       Если он заразил ее?              Ужас накрыл его ледяной волной: нет-нет-нет, этого не может быть, не может, он поклялся защищать ее, как он мог причинить ей боль?       Люпин медленно, с трудом поднялся, и посмотрел на свою руку, на которой, как ему казалось, еще осталась кровь. Ее кровь.       Ее кровь…       Он был монстром. Все эти годы он боролся с этим, но проиграл, и не было больше ни добра, ни зла, ни Ордена, ни Волдеморта.       Не для него.       Он не мог с этим жить.

***

      Луч солнца, пробившись сквозь шторы, упал на ее лицо. Нимфадора открыла глаза, и первое, что увидела, были пылинки, танцующие в золотистом утреннем сиянии. Она была укутана в уютный плед на диване в гостиной, в голове царила приятная пустота, и ночь казалась далеким, смутным воспоминанием, словно Дора видела очень странный сон.       Ремус уже должен был снова стать человеком, и нужно было заварить им обоим кофе, но сначала — умыться, и душ принять тоже было бы неплохо.       Ничего страшного для себя в ситуации с нападением Нимфадора не видела — она сама была виновата, она, а не Люпин; строго говоря, это был и не он, им руководила луна. И Тонкс не пострадала. Никто не пострадал, все обошлось.       Но у ванной ее накрыло странное чувство — ее интуиция не так уж хорошо развита, но, если речь шла о ком-то, кого она любит, или в чьих жилах течет та же кровь — Тонкс иногда чувствовала, если с ними что-то не так, и сейчас у нее внутри все будто перевернулось, а обручальное кольцо на безымянном пальце обожгло кожу.       Открывая дверь, Нимфадора ощутила дурацкое дежавю, но в ванной ее ждал не оборотень.       Лучше бы там был оборотень.       Ремус стоял у раковины, абсолютно голый, и в его глазах плескался ужас, смешанный с холодной решимостью. На полу лежали осколки зеркала, он потянулся к одному из них, поднял, занес над рукой, над венами…       — Экспеллиармус!       Осколок вылетел из его руки. Волосы Тонкс стремительно покраснели.       — Ремус Джон Люпин! — от звучания голоса по белой кафельной плитке поползла трещина. — Какого лысого Мерлина ты делаешь? Ты с ума сошел?       Люпин медленно повернул голову.       — Я… я… Я должен был это сделать. Я укусил тебя… Я должен был это прекратить.       Нет, вдруг поняла Нимфадора — это она с ума сошла. Она полезла, куда не стоило, и из-за ее глупости Ремус теперь… Ей нужно было обнять его, ей хотелось его обнять, повиснуть на нем, потрясти, накричать, расцеловать, ударить и сказать, что он ее не кусал, но Дора застыла, не в силах пошевелиться — боясь пошевелиться. Словно малейшее движение приведет в действие что-то ужасное, запустит какой-то необратимый процесс и все будет окончательно разрушено. Ее затрясло от испуга и злости одновременно.       — Это единственный выход. Я должен умереть, — спокойно сказал он, словно это была самая очевидная вещь на свете.       Значит, все это время ситуация была куда хуже и сложнее, чем комплекс неполноценности и чувство вины, плюс ненависть к себе и посттравматический синдром, и если бы Дора не вошла, если бы она решила сначала выпить кофе, а потом уже умыться…       Стоило ей представить вероятный исход — и раковина взорвалась, разлетаясь на осколки, а волосы взлетели вверх от неощутимого ветра — это происходило снова. Стихийный выброс магии без малейшего шанса контролировать его — Тонкс потеряла контроль. Ей было даже отчасти приятно ощущать эту разъяренную легкость; сейчас она была способна на все, а слова Ремуса только распаляли этот пожар.       Но она все еще молчала и не двигалась — все за нее красноречиво говорил ее взгляд. Злой и отчаянный, испуганный и неверящий. Она почти наяву видела алую кровь на белизне нового кафеля, себя в черном вдовьем платье с цветами в руках, плачущих родственников, убитого горем Сириуса, потерявшего последнего друга…       Люпин снова потянулся за осколком, и мгновенно к ней вернулся дар речи и движения, оцепенение спало, Дора шагнула вперед и дала ему звонкую пощечину.       — Как ты мог? Нет, как тебе только в голову пришло? Ты просто… Идиот! Трус! Потому что те, кто хочет умереть, а не жить — трусы! Я прощала тебе все, но если бы ты умер, я бы никогда тебя не простила! Если бы ты умер по своей воле! — еще одна пощечина — держать себя в руках было нереально. Нимфадора в который раз превратилась в ведьму из рода Блэк, и ее злость вкупе с магией лилась наружу. — Я тебя ненавижу! Не за то, что было ночью! За это! — Тонкс схватила осколок и он разлетелся в прах у нее в руке. — Ты хоть немного думал, что я буду чувствовать?       Душевная боль была почти схожа с физической, как и злость. Черная злость — раньше Дора представляла себе ярость алой, окрашивая свои эмоции в разные цвета. Радость — ярко-розовая, грусть — темно-синяя, волнение — насыщенно-зеленое, счастье — фиолетовое, страсть — золотая, душевный подъем в особенных случаях — серебряный, скука — желтая, любопытство — рыжее, скорбь — черная, ярость, ненависть и адреналин — красные. Но сейчас ее злость приобрела черные тона.       Вся его решимость рассыпалась в прах, осталось лишь чувство стыда, такое сильное, что на глазах выступили слезы — Ремус не смог сдержать тот поток эмоций, который его накрыл. Протянув руку, он медленно, осторожно коснулся ее щеки.       — Прости меня, Дора…       Она мотнула головой.       — Ты не только обо мне не подумал! А Тедди? Он никогда не стал бы стыдиться своего отца, но я уверена, что отца-самоубийцы он бы стыдился! А Сириус? Ты — его лучший друг, единственный друг, потому что Джеймс погиб, а Петтигрю — крыса! Ты не думал о них? О их чувствах? А я тебе скажу, что бы они чувствовали! Отчаяние! Опустошение! Сам бы ты что почувствовал, если бы я покончила с собой?       Он отшатнулся от нее, как будто Тонкс его ударила: представить себе ее опустошение и отчаяние было невыносимо.       — Я… я… я бы умер, — тихо сказал Люпин. — Я бы умер.       Умер бы он…       — Я тебя ненавижу, — всхлипнула Тонкс. — Я тебя ненавижу! Это же я, это я была виновата! Кто меня просил заходить? Кто мне мешал вспомнить про лунное затмение? Ты меня не укусил! Не забывай, где я работаю, ты серьезно думаешь, что я не умею сражаться с оборотнями? Меня. Учил. Аластор! Я хоть великана вырублю! У Муди нет хорошистов, или его ученики справляются на Превосходно, или он прекращает волынку!       Не укусил?..       Это прозвучало, как гром среди ясного неба. Ремус шокированно уставился на нее, и его взгляд упал на ее руку — он был уверен, что укус пришелся именно в руку, но не было ни крови, ни гноящейся раны.       — Покажи, — его голос был полон такой отчаянной надежды, что Тонкс сразу же закатила рукав. Люпин медленно коснулся ее предплечья дрожащими пальцами.       Никакой раны. Даже царапины не было. Ничего.       Все его тело обмякло, и он рухнул перед ней на колени.       Никогда она не любила его так, как в этот момент, никогда ее не накрывала такая волна нежности к нему, желания всегда быть рядом только с ним — он самый лучший, он — единственный мужчина в ее жизни, самый любимый, и других не будет, других не надо, только ее зануду-оборотня с шоколадками в карманах, с растянутыми свитерами и мягким голосом, с его рассудительностью и умением ее успокоить, с его крепкими объятиями и готовностью ради нее буквально на все… Он — отец ее ребенка, лучший друг и только с ним Дора хотела делить постель, засыпать и просыпаться рядом…       Опустившись на пол рядом с Ремусом, она поцеловала его, не думая, есть ли в поцелуе нежность — неважно, нужно было передать не нежность.       — Я люблю тебя, я люблю тебя, люблю, люблю, я тебя ненавижу, больше в нашем доме не будет ни одного зеркала…       Люпин обнял ее в ответ так крепко, как только мог, и прижался к ней будто пытался стать одним целым.       — Прости меня, я… я больше никогда… я правда думал, что я тебя укусил… но не подумал, что оставлять тебя — действительно… трусость… особенно если бы я все-таки… укусил… милая, любимая, дорогая, умоляю, прости, я не знаю, о чем я думал… ни о чем… прости…       — У меня стихийный выброс, — мрачно сказала Дора. К этим явлениям она относилась уже спокойнее, но контролировать все равно не могла. Магия не прекращала литься наружу, и стены начали подрагивать, свет в комнате замерцал. Ремус крепко обнял ее, не зная, как еще можно успокоить; в который раз довел ее до срыва, почему он причиняет ей столько боли?       В прошлый раз ей помогла песня…       — Такая долгая ночь из миллиарда мгновений… — поможет ли это, Люпин не знал, но знал, что Тонкс слушала эту песню на повторе, и подумал, что звучит она достаточно светлой. — На маленькой планете баобабы и розы не знают твоего языка, и поэтому мы о тебе не написали ни строчки…       Постепенно Тонкс действительно успокаивалась — ничего ужасного и непоправимого не произошло. Могло бы, но не произошло.       — Ладно, прошло, — она погладила Ремуса по спине. — Только не зли меня сейчас. Если я опять потеряю контроль — у дома рухнет крыша, и я не шучу.       — Договорились, — сказал Люпин. — Может… заварить тебе кофе?       — Ага, — усмехнулась Тонкс. — Только оденься. Хотя можешь и так, это очень пикантно…       — Если я оденусь, — прищурился он, — ты перестанешь так улыбаться. А если нет, то кофе будет готов быстрее.       Дора рассмеялась, и наконец-то Ремус снова почувствовал себя живым.