Глава 6 — Ошибка притворщика

Панк Хазард встретил Витонику ледяным ветром и красноватым дымом, поднимающимся от лавовых трещин вдоль горизонта. Воздух пах гарью, металлом и чем-то едва ощутимо химическим. Контраст между обледенелыми скалами и раскалёнными земляными пластами казался нереальным, словно сама природа раскололась надвое. Витоника шла уверенно, в черном плаще до колен, высоких сапогах и с собранными в гладкий хвост волосами — образ строгий, но элегантный, профессиональный, сдержанный и соблазнительный одновременно. На подступах к лаборатории Цезаря охрана проверила документы. Всё было идеально — она представилась как представитель "надзирающей инстанции", не назвав ни имени начальства, ни цели визита, только формальные фразы, с той уверенной интонацией, с какой обычно говорят люди, от которых многое зависит. Лаборатория оказалась огромной, стерильно белой внутри, с проблесками неоновых экранов, пузырьками в колбах, и густым туманом в некоторых секциях. Химия и биология, смешанные с механикой и чем-то, что не поддавалось классификации. Цезарь Клаун, как и ожидалось, оказался театральным и надменным. — О-хо-хо! И кто к нам пожаловал? Очередной «наблюдатель»? — он, взмахнув руками, приблизился вплотную, будто желая напугать. Витоника ответила ледяным взглядом: — Я здесь, чтобы оценить темпы работы. Меня не интересуют ваши фокусы, доктор Клаун. Только результат. Цезарь дёрнулся, но тут же расплылся в фальшивой улыбке: — Конечно, конечно… у нас как раз всё идёт по плану. С вами никто не связывался? Вас не сопровождали? Охрана не приставлена? — Я работаю одна. И так будет эффективнее для вас. Моне наблюдала за ней из тени. Женщина с крыльями вместо рук, с леденящим взглядом и голосом шелка. Позже, когда Витоника осталась одна с ней в коридоре, Моне произнесла: — Вы не похожи на обычного проверяющего. Слишком… точная. И слишком молчаливая. — А ты — слишком наблюдательная, — спокойно ответила Витоника. — Мы справимся, не мешая друг другу. Меня интересует только успех этого предприятия. Моне улыбнулась. Улыбка была хищной. Но Витоника привыкла к волчьим взглядам. Она провела остаток дня, осматривая лабораторию. Её цель была не в проверке научных данных — она внимательно следила за тем, что делал Цезарь, с кем говорил, куда и когда отправлялись транспортные капсулы, кто из подопытных был жив, а кто исчезал бесследно. Она не вмешивалась, просто наблюдала. Витоника ещё не раскрыла своей принадлежности к Дофламинго. И не собиралась — она хотела понять, что здесь происходит на самом деле. В глубине души она знала: если она сейчас скажет, от кого она, — Цезарь станет угодливым. Но тогда она ничего не узнает по-настоящему. А доверие Дофламинго, она всё ещё не была уверена, заслужил ли он её. Дни на Панк Хазарде растягивались. Их нельзя было назвать однообразными — на острове постоянно что-то происходило: то внезапная авария в кислородных капсулах, то всплеск активности среди подопытных, то громкая ругань из-за задержки грузов. Но всё это казалось Витонике частью какой-то игры, в которую играл Цезарь Клаун — не с ней, с кем-то повыше. Она всё чаще сталкивалась с ним в коридорах и всё реже ограничивалась вежливостью. — Доктор, — сухо начинала она, заглядывая в очередной отчёт. — Почему в списках подопытных исчезли ещё трое? — Ошибка в документах, о-хо-хо! Я уже уволил ассистента! — отмахивался Цезарь, притворно хохоча и пытаясь закрыть планшет у неё перед носом. — Ты уволил ассистента. Но не можешь объяснить, куда делись люди, — ровно отвечала Витоника. — Я напишу в доклад, что вы скрываете информацию от кураторов. — Ты?! — он взбеленился, но её взгляд остановил его на полуслове. — Я. Её холодная уверенность выводила Цезаря из себя. Он не привык, чтобы кто-то смотрел на него не с испугом, а с равнодушной, выжидающей ненавистью. Вечерами Витоника заходила в комнату отдыха — небольшое, но уютное помещение, вырезанное в одной из защищённых от холода и льда частей базы. Там была мягкая мебель, вентилятор, слабый свет и барный шкаф с алкоголем. Там же часто находилась Моне. Они не подружились, но и не враждовали. Женская молчаливая коалиция: Моне редко задавала вопросы, а Витоника не искала компании. — Снова виски? — спросила Моне, не поднимая глаз от своей книги. — Ты как будто удивлена, — Витоника налила себе половину стакана, села в кресло и вытянула ноги. — Хочешь попробовать? — Я предпочитаю кофе. — А я предпочла бы забыть, где нахожусь, — тихо бросила Витоника и отпила. Тишина между ними была комфортной. Иногда они разговаривали. Очень понемногу. О погоде. О Цезаре. О кораблях, которые шли с поставками. — Ты думаешь, Цезарь тебя боится? — однажды спросила Моне. — Он боится только себя, — ответила Витоника. — И того, что я вижу его насквозь. Она всё чаще ловила себя на том, что пишет черновики отчётов, но не отправляет их. Она ещё не решила, докладывать ли Дофламинго правду. Часть её хотела быть верной ему. Другая часть — хотела понять, стоит ли он того. Она ловила себя на том, что ждёт писем от него. Скрытых сообщений. Даже намёка. Пока — тишина. И это её тревожило. А Цезарь продолжал врать. Улыбаться. И что-то скрывать. И с каждым днём Витоника всё яснее чувствовала: он замешан в чём-то, о чём Дофламинго ей не рассказал. Витоника больше не верила ни одному слову Цезаря Клауна. Он врал искусно — со смехом, широкими жестами, как артист на сцене, у которого нет зрителей, только марионетки. Но даже лучшая ложь трескается, если на неё слишком долго смотреть. Прошла неделя, когда Цезарь в очередной раз улизнул от вопроса о пропавших образцах и заблокированных секциях базы, Витоника решила: хватит ждать. Ближе к ночи лаборатория опустела, охрана дремала на постах, уверенная, что внутрь никто не сунется — в этом аду из холода и ядовитого воздуха и без того редко кто задерживался добровольно. Но Витоника двигалась, как тень. На ней был тот самый костюм, в котором она появилась в спальне Дофламинго — обтягивающий, черный, гибкий и бесшумный. В волосах — маленький зажим с передатчиком. Взгляд холодный. Сосредоточенный. Она прошла мимо центрального зала и обогнула лаборатории, к которым у неё не было допуска. Электронный замок на двери в Сектор 3 был надёжным. Но для Витоники — не непреодолимым. — Думал, я не догадаюсь, — тихо сказала она и присела у панели. Несколько щелчков на замке, миниатюрный сканер пальца — и дверь едва слышно отъехала в сторону. За ней — коридор, пропитанный химией и чем-то… другим. Запах. Не кровь. Но близко. Прямо как в те секретные лаборатории Мирового Правительства, где тестировали оружие, за которое потом публично «несли ответственность» марионетки из морского правительства. Тихо. Страшно тихо. Витоника шагнула внутрь. Холодные лампы освещали узкий проход. Справа — стеллажи с ампулами, образцами, замороженными тканями. Слева — плотно закрытые камеры. За стеклом не было видно лиц. Только силуэты. Кто-то двигался. Кто-то — уже нет. — Чёрт… — прошептала она. — Это уже не просто газы. Это живые испытания. Комната 7-B. Открылась, когда она ввела код, записанный на клочке бумаги в блокноте Цезаря — когда тот отвлёкся. Внутри: большой цилиндр с жидкостью. Витоника подошла ближе. Изнутри на неё смотрело существо, обмотанное трубками. Оно дышало. Едва-едва. Пульс на виске застучал чаще. — Ты вообще человек? — прошептала она, не веря в происходящее. Она двинулась по полутёмным коридорам комплекса, следуя шаг за шагом, изучая камеры, охрану, сектора, двери. На этот раз она двинулась в южный корпус, где, по её наблюдениям, регулярно что-то транспортировали — но никто из персонала не входил. Странный маршрут, усиленная вентиляция, и отсутствие отчётов о содержимом — всё говорило о том, что там скрывали не оборудование. Витоника взломала панель. Тихо, уверенно. Металлическая дверь скользнула в сторону — и в нос ударил лёгкий запах медикаментов, чего-то сладкого и детского. Она замерла. Узкий коридор был освещён мягким синим светом. И где-то вдалеке — детские голоса. Шаг. Ещё один. Она шла по стальной кишке коридора, пока не достигла большого, застеклённого помещения. Сердце замерло. За стеклом — дети. Разного возраста. Некоторые играли, другие сидели вялые, с кругами под глазами, а рядом — медицинские капсулы, приборы и вены с иглами. Витоника оцепенела. Она долго смотрела, прижавшись к стене. Сразу в голове вспыхнули десятки теорий. Опыты? Подопытные? Почему здесь дети? — Чёрт... — выдохнула она, почти неслышно. — Что, мать твою, здесь происходит? На обратном пути в свою комнату Витоника не могла отделаться от ощущения — как будто за ней кто-то наблюдает. Лаборатория внезапно казалась тесной, ледяной. В ту ночь она не спала. Виски не помог. Она просто сидела, глядя в стену, зная: Цезарь лжёт. Дофламинго либо не всё сказал, либо сам с головой в этом дерьме. И теперь ей нужно решить — что делать с этой правдой. На рассвете Витоника стояла на краю доков Панк Хазарда, вглядываясь в серое, туманное море. Волны лениво плескались о металлические сваи причала, а где-то вдалеке перекликались чайки. Её лицо оставалось непроницаемым, но внутри всё горело. Она приняла решение. Больше не было смысла оставаться и делать вид. Дофламинго должен объяснить. Всё. Слишком многое не сходилось. Дети. Медицинские приборы. Тот холод в глазах Цезаря, когда она пыталась задавать вопросы. Ложь — слишком толстая и самодовольная. Витоника не была идеалисткой. Но есть грань, и она знала: если её переступить — назад уже не вернёшься. Она подошла к Моне, которая с раннего утра сидела в комнате отдыха с чашкой кофе, как всегда аккуратная, с непроницаемым лицом. — Мне нужно на материк. — коротко бросила Витоника, отодвигая пустой стакан. — Передай Цезарю, что инспекция продолжится позже. У меня есть вопросы. Куда важнее, чем его отчёты. Моне приподняла бровь. — Что-то не так? Витоника лишь усмехнулась, холодно. — Всё так. Нужно сделать ещё дела. Я вернусь как всё будет готово. Спустя несколько часов судно уже отплывало от проклятого острова. Море снова стало просторным, и холод лавы с обледенением остался позади. В каюте Витоника стояла у окна, молча переодевшись в тёмную водолазку и пальто, убрав привычный образ под маску спокойной, почти элегантной резкости. На этот раз она вернётся не как любовница. Не как шпион. Она вернётся как человек, которому должны ответить. И если Дофламинго думал, что может играть с ней, как с остальными пешками — он ошибся. Вечер в особняке на Дресс Розе выдался на удивление тёплым. Лёгкий бриз тянулся с моря, раскачивая занавеси террасы, где Дофламинго уже ждал. Он сидел в полутени, развалившись в кресле, бокал с вином лениво сжимался в пальцах. Когда он услышал шаги, по лицу скользнула искренняя — редкая — улыбка. — Витоника, — протянул он, будто и правда рад её видеть. — Даже раньше, чем ожидал. Не замёрзла? Говорят, Панк Хазард — то ещё место. Половина льда, половина ада. Витоника остановилась, глядя на него со ступеней. Тёмное пальто плотно обтягивало фигуру, глаза были чуть прищурены — ни капли усталости, только холодное напряжение, едва сдерживаемое. — Замёрзла? — отозвалась она сухо. — Ты послал меня в гниющий исследовательский ад, в котором детей держат как заложников, а учёный врёт тебе в лицо, даже не удосуживаясь завуалировать ложь. Она медленно подошла, не садясь, просто скрестила руки на груди и взглянула на него сверху вниз, хотя физически он всё ещё был выше. — Так скажи, за какую дуру ты меня держишь? Улыбка на губах Дофламинго застыла. Глаза чуть сузились, в них вспыхнула опасность — но тут же погасла, как пламя под стеклом. Он встал, неспешно, ставя бокал на стол. И уже спокойным голосом, почти ласковым, но с той самой нотой, которую Витоника не перепутает: — Я держу тебя за женщину, которая играет в свою игру. Как и я. Мы ведь с тобой похожи. Или мне показалось? — Нет, — ответила она жёстко. — Но в отличие от тебя, я не нанимаю шпионов, чтобы играть в куклы с детьми. Цезарь тебе лжёт. И либо ты это знаешь — и тогда мы оба знаем, кто ты. Либо ты идиот. И тогда мне не о чем с тобой говорить. Между ними повисла тишина. И только ветер с террасы шевелил полы её пальто. Он смотрел на неё, как хищник, впервые столкнувшийся с равным. — Ты всегда так... вкусно злишься? — усмехнулся он, шагнув ближе. — Или только когда чувствуешь себя преданной? Она не отступила ни на шаг. — Я не преданная. Я — разочарованная. Он вздохнул, поигрывая пальцами с манжетой рубашки. А потом серьёзно сказал: — Садись. Расскажи всё, что видела. И если ты права — я скажу тебе правду. Всё, без прикрас. — У тебя две минуты, чтобы доказать, что ты стоишь хоть капли моего доверия, — бросила Витоника и, наконец, села. — А потом я решу, остаться ли... или уйти навсегда. — Хорошо, — начал Дофламинго. — Если ты хочешь знать — я расскажу. Он наклонился вперёд, сцепив руки в замок. — Цезарь — гениальный ублюдок. Садист, но умный. Он разрабатывает искусственные дьявольские фрукты — мы зовём их «СМАЙЛ». Они нестабильны, непредсказуемы, но дают силу. Я собираюсь снабдить ими всех, кто готов платить. Не ради игры. Ради власти. Ради переворота. Он посмотрел на неё, внимательно. — Я не верю в правительство. Не верю в порядок, навязанный сверху. Мировое правительство гниёт, Витоника. Точно так же, как ты когда-то поняла. Только я решил не убегать. Я решил переписать правила. Она не перебивала. Сидела молча, глаза остались прищурены, но в них что-то дрогнуло. Не осуждение, не страх — скорее, интерес, перемешанный с горечью. Дофламинго продолжал: — Дети на Панк Хазарде — это все эксперименты Цезаря. Цезарь использует их, чтобы что-то исследовать, я не вникал что. Но я знаю, что к ним хорошо относятся. И да, я знал. И закрыл глаза. Он помолчал. — Потому что, если я этого не сделаю — сделает кто-то хуже. Мир, в котором мы живём, не даёт времени на морализм. Либо ты хищник, либо добыча. Он выдохнул. — Я скрываю кто стоит за всем этим. Теперь ты знаешь. Не всё. Но достаточно, чтобы уйти. Или остаться. Я не держу. Она всё ещё молчала, глядя прямо на него. Только после долгой паузы Витоника чуть склонила голову и заговорила тихо: — Знаешь... Когда я пришла к тебе в тот вечер — я хотела доказать, что ты врёшь. Хотела сбежать, убедиться в своём праве не верить. Но теперь... Она встала, подошла к перилам террасы, опёрлась ладонями. Он смотрел ей в спину. — ...теперь я думаю, что хуже лжи — это когда ты говоришь правду. И она всё равно отвратительна. Она обернулась. Голос был спокоен, но в нём было слишком много эмоций, чтобы поверить в равнодушие: — Я не знаю, кем ты станешь. Но я знаю, кем я быть не хочу. И кем, возможно... быть всё ещё могу. Он поднялся, подошёл ближе. Медленно, без угрозы. Просто стал рядом. — Я всё ещё хочу, чтобы ты была со мной, — тихо сказал он. — Не как шпион. Не как инструмент. Как партнёр. Как кто-то, кто видит меня... и всё равно не отворачивается. Витоника долго молчала. Потом — кивнула, почти незаметно. — До первой лжи, Дофламинго. Только до первой. И они остались стоять так — наедине с полуправдой, амбицией и чем-то ещё, гораздо более хрупким, но куда более опасным. Чувством, которое начинало прорастать в трещинах их опасного союза. Он взял её за руку — осторожно, не властно. Пальцы его были тёплыми, твёрдыми, и Витоника уловила в этом прикосновении что-то странно личное, почти человеческое. — Ты должна вернуться на Панк Хазард, — сказал он негромко. — Но не просто как наблюдатель. Мне нужно, чтобы ты снова стала тенью. Той, кем ты была в лучшие свои дни. Он посмотрел прямо ей в глаза. — Цезарю я не доверяю. И скоро туда прибудет Трафальгар Ло. Он играет свою игру, и мне нужно знать каждую мелочь, каждый его взгляд, каждый шаг. Мне нужно, чтобы он даже не подозревал о твоём настоящем положении. Пауза. Он чуть склонил голову. — Только ты можешь так исчезать на фоне — и при этом видеть всех насквозь. Витоника чуть приподняла бровь. Она ожидала этого, даже раньше, чем он начал говорить. Но услышать это — было другим. — И всё же, — продолжил он чуть мягче, — сегодня ты остаёшься. Не как тень. Не как шпион. Просто как ты. Он сделал шаг ближе, медленно, словно давая ей возможность отступить, но она не двинулась. — Я... — он впервые будто запнулся, — хочу быть с тобой не по делу. Просто эту ночь. Пока ещё можно позволить себе забыться. Витоника смотрела на него пристально. Секунду. Другую. Потом тихо выдохнула и улыбнулась — криво, уставши, но искренне. — До рассвета, — произнесла она. — Потом я исчезаю. — До рассвета, — согласился он. Золотистый свет канделябров отражался в хрустальных бокалах, когда Дофламинго провёл пальцами по запястью Витоники, задерживая её шаг в полумраке коридора.  Она позволила ему вести себя, чувствуя, как его большая ладонь жжёт кожу сквозь тонкую ткань перчатки.  Дверь закрылась с тихим щелчком.  Он освободил её руку лишь чтобы снять плащ, бросив его на резное кресло. Перья на плечах шевельнулись, когда он повернулся, блокируя ей путь к выходу.  Витоника сделала шаг назад — ровно настолько, чтобы её юбка зашелестела о его брюки.  Его пальцы нашли шнуровку корсета. Развязывали медленно, петля за петлёй, пока ткань не расползлась, обнажая кожу.  — Прекрасна — он провёл ногтем от ключицы до низа живота, заставив её вздрогнуть.  Когда она попыталась прикоснуться к нему в ответ, он поймал её запястье, прижал к стене над головой.  — Нет-нет... Сегодня ты только принимаешь. Его свободная рука скользнула между её бёдер, нашла уже влажную теплоту.  — Ах, вот же...— его смешок обжёг шею.   Два пальца вошли без предупреждения, но не резко — с коварной медлительностью, заставляя каждый мускул внутри неё дрожать.  — Смотри — он заставил её опустить взгляд, где его рука исчезала в её теле. —Видишь, как ты меня хочешь и ждала встречи?  Её ответом стал стон, когда он нашёл ту самую точку, надавил — сначала легко, потом сильнее, пока её ноги не затряслись.  Когда он наконец вошёл в неё, это было с безупречной точностью — одним плавным движением до самого основания.  — Моя — его зубы впились в её плечо, когда он установил ритм: неспешный, но неумолимый, каждый толчок, доводящий до края.  Она кончила беззвучно, губы, раскрытые в немом крике, тело, сжавшееся вокруг него.  Дофламинго позволил себе потерять контроль лишь тогда, когда её ногти впились ему в спину — с тихим рыком, заполняя её теплом.  Он не отпускал её даже после — рука тяжёлой змеёй обвила талию, прижимая к себе.  — Спи, — его губы коснулись её виска, — завтра у тебя тяжёлый день. За окном, над Дресс Розой, взошла луна. Но здесь, в его постели, сегодня правила только он. Когда Дофламинго уснул, Витоника ещё долго смотрела в потолок. Мысли роились, но сердце молчало. И это молчание было самым громким из всех ответов. Она знала: завтра она вновь станет тенью. Но эта ночь останется с ней — как редкое воспоминание о том, что даже чудовище может быть человеком. Утро было тихим, почти нереальным. Свет скользил сквозь тяжёлые занавеси, окрашивая спальню мягким золотом. Витоника сидела у окна, уже одетая, волосы свободно спускались по плечам. Она не торопилась уходить — и не могла остаться. Внутри неё всё сжалось в тонкую линию между долгом и тем, чего нельзя назвать. Дофламинго подошёл сзади, не издавая ни звука. Он остановился рядом, чуть наклонился, и её рука сама нашла его запястье, крепко сжала. — Уходишь, — сказал он просто, без обвинения. — Ты сам сказал, что я тень, — ответила она, не поворачиваясь. — А тени не задерживаются на свету. Он усмехнулся едва слышно и обвёл пальцами линию её плеч. — Ты не просто тень, Витоника. Ты моя тень. Только моя. Она всё же обернулась. Глаза её блестели — не от слёз, а от чего-то глубже. От осознания, от принятия. — И ты знаешь это? — тихо. Он кивнул. Его взгляд был серьёзен, даже немного уязвим, почти оголён. Таким она не видела его никогда. — Я не доверяю никому, — сказал он. — Кроме тебя. Витоника подошла ближе и осторожно провела пальцами по вороту его рубашки, словно фиксируя в памяти каждую деталь. — Тогда запомни: я вернусь. Но не для тебя — не сразу. Для дела. Для роли. Но ты уже внутри меня. Где-то глубоко. И это опаснее, чем всё, что мне поручали раньше. Он поцеловал её медленно. Без притворства. Ни как босс, ни как мужчина, уверенный в своей власти. А как тот, кто не хотел отпускать. Когда она вышла за порог, Дофламинго остался стоять неподвижно. Она ушла — и в то же мгновение началась его тревога. Она ушла — и в её груди осталась невыносимая, сладко-горькая пустота. Потому что, впервые за долгие годы, Витоника действительно влюбилась. И это был не маскарад. Не игра. Это была реальность. Самая опасная из всех. Панк Хазард встретил её холодом и мрачной дымкой, словно напоминая: здесь никто не играет по-честному. Когда корабль пришвартовался, Витоника вновь была в своей роли — сдержанная, с прямой осанкой и чуть насмешливым взглядом. Маска вернулась на лицо, но под ней всё ещё пульсировала вчерашняя ночь, голос Дофламинго и его слова: «Ты моя тень. Только моя.» У трапа её встретила Моне. — Как прошло? — спросила она, небрежно, будто речь шла о прогулке в город. — Теплее, чем здесь, — Витоника бросила взгляд на клубящийся пар, поднимающийся над ледяными глыбами. — И не так подозрительно пахнет. Моне хмыкнула, качнула головой в сторону лаборатории: — Пошли. Джокер говорил, ты должна быть в курсе. Шичибукай уже прибыл. Витоника приподняла бровь, но ничего не ответила. Новость была свежей — и любопытной. Когда они вошли в помещение, запах металла и химии ударил в нос. В лаборатории было тепло, но от этого места веяло чем-то зловещим. В глубине зала стоял человек в длинном тёмном пальто, руки в карманах. Он повернулся навстречу. Трафальгар Д. Ватер Ло. Молодой, но не юный. Острый, как нож. В его глазах — ирония и скрытая напряжённость. Витоника почувствовала: он сразу начал её анализировать. Не как женщину — как возможную угрозу. И она оценила это. — Это Витоника, — представила её Моне. — Она… помогает Джокеру следить за порядком. Ло улыбнулся, чуть дернул уголком губ. Рукав пальто скользнул по руке, открывая пальцы с кольцами. — Приятно. Ты… ассистент или тюремщик? — Я — тень, — спокойно ответила Витоника, глядя прямо ему в глаза. — Слежу, чтобы всё шло… как нужно. Без сюрпризов. Он прищурился. — Тогда нам, кажется, придётся работать рядом. — Или напротив, — усмехнулась она и прошла мимо, ловя на себе его взгляд. С этого началась новая партия. Витоника уже распознала в Ло игрока — тонкого, хитрого. Он что-то скрывал. Это чувствовалось в паузах между словами, в лёгкой натянутой вежливости. И это было интригующе. Теперь ей предстояло войти в новую игру. И узнать, на чьей стороне стоит этот молодой хирург с глазами хищника и улыбкой охотника. Несколько следующих дней прошли в ледяной дымке Панк Хазарда, наполненные химическим запахом лабораторий, глухими стонами удалённых отсеков и осторожными взглядами. Витоника не спешила. Она наблюдала. Ло держался отстранённо, но не грубо. Он был вежлив, сдержан, и слишком спокоен для человека, оказавшегося в этом месте. Это не укрылось от её внимания. — Ты не слишком любишь говорить, да? — заметила она на третий день, когда они вместе шли по коридору между секцией хранения и основным реакторным блоком. — Просто считаю, что молчание — лучший способ слушать, — безмятежно ответил он. — А ты говоришь, чтобы скрывать мысли? Она усмехнулась. — Иногда. А иногда — чтобы запутать. Или развлечься. — Полагаю, ты хороша в обоих случаях. — И ты не так прост, как притворяешься. Он взглянул на неё уголком глаза, но ничего не сказал. Только открыл дверь, и они вошли в медицинский отсек. Ло осматривал оборудование, а Витоника ходила следом. Не приставала с вопросами — лишь смотрела, изучала, считывала. Она замечала, какие блоки он открывает чаще других, на какие папки задерживается взгляд, кого из учёных терпит, а кого — игнорирует. Всё это складывалось в мозаику. — Что думаешь о Цезаре? — однажды спросил он, когда они сидели за кофе в одной из стерильных комнат отдыха. — Он напоминает мне старого клоуна, который думает, что до сих пор в центре сцены, — отрезала она, сжав в пальцах чашку. — И ты? — Думаю, он играет в слишком опасную игру для того, кто так любит шуметь. Витоника приподняла бровь, но кивнула. И запомнила: Ло не уважал Цезаря. Возможно — и вовсе имел причины ему вредить. Но всё ещё — ни слова о Дофламинго. Ни намёка. Ни вопроса. Будто Ло знал, кто она такая, но не считал нужным демонстрировать это. И это… раздражало. Или вызывало азарт? На четвёртый день он снова предложил ей сопровождать его в обход. — Думаешь, я всё ещё «тень», а не змея в твоём саду? — спросила она, надевая перчатки. — Ты можешь быть и тем, и другим. Но это делает тебя интересной, — спокойно ответил он. Витоника усмехнулась. Она чувствовала: приближается момент, когда маски начнут спадать. Но пока — она играла. И наблюдала. Потому что, как и Ло, Витоника не задавала лишних вопросов. Она предпочитала искать ответы сама. Прошла ещё пара недель. Панк Хазард оставался опасной шахматной доской — но кое-где лёд между двумя фигурами начал таять. Ло был нетороплив. Он не пытался сблизиться, не пытался понравиться. Но со временем стал говорить больше. И Витоника это заметила. — Ты всегда держишься отстранённо? — спросила она однажды, когда они вышли за пределы лаборатории, к заснеженным склонам. Ветер рвал их капюшоны, и всё вокруг казалось застывшей, чуждой планетой. — Зависит от того, с кем я, — ответил он после паузы. — Большинство людей слишком громкие. А ты не мешаешь тишине. — Это комплимент? — Это наблюдение. Витоника усмехнулась. Они шли дальше, оставляя глубокие следы в снегу. Пейзаж был белым и пустым, но именно в этих прогулках, вдали от камер и лабораторного шума, появлялось то, чего не было даже у неё с Дофламинго. Нечто настоящее. Иногда Ло рассказывал о себе — сдержанно, отрывками, будто испытывая её. О Северном Блю, о враче, который его спас. О ком-то, кого он потерял. Он не называл имён. Но говорил. Ей. А Витоника — слушала. И отвечала не лживыми историями, а чем-то более похожим на правду. — Я не доверяю никому, — призналась она как-то ночью, сидя с ним у входа в ангар, глядя, как внизу клубится газ. — Даже тебе. Но ты — приятное исключение. Мне нравится быть рядом. Наверное, ты бы смог стать… другом. Если бы это слово здесь что-то значило. Ло посмотрел на неё долго, серьёзно. А потом кивнул. — Тогда будем считать, что здесь ты нашла одного. Она кивнула. И в тот вечер не вернулась в свои покои, а осталась сидеть с ним, пока ветер гонял ледяную пыль. Они не касались друг друга. Но в этой тишине родилось что-то — тихое, редкое. И всё же где-то глубоко внутри, Витоника не забывала, что они — враги по обстоятельствам. Что она — тень Дофламинго. А Ло — слишком умён, чтобы быть просто союзником Джокера. Но в этот момент — они были просто двое, потерянные среди снега. Они сближались медленно — не по расчёту, а по естественной, почти невидимой траектории, которую Витоника даже не пыталась остановить. Дни на Панк Хазарде тянулись однообразно: проверка лабораторий, формальные разговоры, скрытные наблюдения. Но вечера были другими. Иногда Трафальгар оставался у неё в комнате, где было тепло, спокойно и всегда стояла бутылка чего-то крепкого. Она пила больше, чем он. Он — чуть, аккуратно, вдумчиво. Но не уходил. И не торопился прощаться. — Тебе не скучно со мной? — как-то спросила она, закутанная в одеяло. С волос капала влага — она только вышла из душа. Ло сидел в кресле, с бокалом в руке, с той самой полуулыбкой, за которую его кто-то мог бы назвать холодным. Но не она. — С тобой никогда не бывает скучно, — сказал он просто. — Даже когда ты молчишь, кажется, будто что-то происходит. Она усмехнулась и сделала глоток. Его ответ был странно личным, как будто через него он сказал больше, чем собирался. В один из таких вечеров, когда всё в её комнате пахло специями, мятой и дымом, Ло осторожно спросил: — Я всё думаю, кто ты на самом деле? — В смысле? — она взглянула на него поверх стакана. — Я видел, как ты работаешь. Ты не просто наблюдатель. У тебя выправка. Психология. Тень. Ты — будто не отсюда. И Витоника, сама не зная почему, просто сказала: — Я была тенью. Шпионом. Работала на Мировое Правительство. Делала всё: от убийств до внедрений. Но сбежала. Я не служу больше никому. Я свободна. — Она замолчала, чуть растянула губы. — Или, по крайней мере, пытаюсь быть. Он молчал. Несколько долгих секунд. Потом поставил стакан на стол и сказал: — Тогда теперь многое понятно. — Не слишком шокирован? — Я врач, а не святой. Мне ближе те, кто делает выбор, а не те, кто прячется за званиями. Витоника смотрела на него, чувствуя, как в груди странно легко. Он принял её. Не испугался. Не стал копать глубже. Просто — принял. — И всё же, — он усмехнулся, — ты всё ещё ведёшь себя так, будто играешь. — Потому что всегда играю, Ло. Это единственное, что я действительно умею. Но с тобой я не надеваю маску. Почти. Он поднял бровь, но не стал давить. Просто остался — в этом вечере, с ней, в комнате, где всё было одновременно опасно и безопасно. Тот вечер начался, как обычно. Сухой ветер гнал по ледяной равнине снег, будто шептал, но не говорил ничего конкретного. В комнате у Витоники было тепло, пахло чаем с ромом и чуть подгоревшими сигаретами. Трафальгар Ло сидел, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, и лениво листал медицинские записи на денден-муши, пока она смотрела в потолок, лёжа на диване с бокалом в руке. — Можно спросить? — вдруг сказал он, не отрываясь от экрана. — Уже спрашиваешь, — отозвалась она спокойно. — Ты сказала, что ушла. Бросила всё. Что теперь свободна. — Так и есть. Он поднял глаза на неё. Взгляд был спокойный, но не мягкий. — Тогда почему ты работаешь на Дофламинго? Тишина. Комната будто втянула в себя воздух. Витоника медленно оторвала взгляд от потолка и села. Пальцы её всё ещё сжимали бокал, но она даже не заметила, как крепче сжала стекло. — Это другое, — начала она, не сразу находя нужные слова. — Это не то же самое. Я делаю это по своей воле. Никто не заставляет меня. — Но он тобой пользуется, — перебил Ло. — Ты — идеальный инструмент. Он знает, кто ты. Знает, что ты умеешь. И знает, как тебя направить, чтобы ты всё сделала. Это ведь и есть использование, разве нет? Витоника прищурилась. В голосе его не было обвинения — только беспристрастный анализ. Именно это её и задело. — Он не мой босс, — сказала она, чуть грубее, чем хотела. — Мы в отношениях. Он замер. Молчание. Ло смотрел на неё, будто переоценивая всё, что знал до этого момента. — В отношениях? — переспросил он медленно. — Да, — коротко ответила она. — Не просто союзники. Не просто партнёры. Он знает меня. Настоящую. Не как ты или кто-то другой. Ло откинулся в кресле. Его лицо ничего не выражало, но в глазах что-то дернулось. — Интересно, — сказал он глухо. — Тогда всё становится куда более запутанным. Она поставила бокал на стол, встала и подошла к окну. Смотрела на снежную мглу за стеклом, будто там могла найти нужные слова. — Я знаю, что он не святой. Но мне не нужны святые. Я слишком хорошо знаю, как всё устроено, чтобы мечтать о чьей-то чистоте. — А он знает, что ты говоришь это другим мужчинам? Она усмехнулась. — А ты говоришь так, потому что тебе не всё равно? Он не ответил. Только встал, подошёл к столику, взял свой плащ. — Похоже, я действительно не всё рассчитал, — пробормотал он и направился к выходу. — Ло… Он обернулся. Их взгляды встретились. — Просто будь осторожна, — тихо сказал он. — Иногда человек, который кажется тебе убежищем, — просто клетка с красивыми стенами. И вышел. Ночь выдалась длинной и холодной. Трафальгар Ло сидел один на крыше лаборатории, завернувшись в плащ. Его халат был расстёгнут, воротник поднят до ушей, а руки зябко сжимали чашку с остатками кофе. Тишина висела вокруг, нарушаемая лишь редким потрескиванием льда у подножия гор и далёким воем ветра. Он смотрел в сторону казармы, где находилась её комната. Витоника. Её имя, её голос, её движения — всё прочно укоренилось в его мыслях. Он никогда не стремился к привязанностям. В них было слишком много слабости. Но сейчас он чувствовал, что уже зашёл слишком далеко. Он знал, кто она. Понимал, на чьей стороне. Видел, как она наблюдает, как отмалчивается в нужные моменты, как исчезает с глаз в точности тогда, когда нужно. Она была как дым: красивая, тёплая — и неуловимая. Но... свободная ли? Её слова всё ещё гудели в ушах: «Он не мой босс. Мы в отношениях.» Отношения с Джокером. С Дофламинго. С тем, кто манипулирует людьми, как куклами на нитях. Тень, которая выбралась из-под руки мирового правительства — только для того, чтобы лечь в руку куда более изощрённого игрока? Ло моргнул. Ветер ударил сильнее. Он не любил задаваться вопросами о чувствах. Но теперь не мог их остановить. Он вспомнил, как она смеялась, когда у него замёрз нос. Как сдвигала брови, когда он пытался вытащить из неё какую-нибудь правду. Как засыпала у окна, забыв снять перчатки. Он был рядом — просто как союзник, как случайный спутник. Но с каждым днём она приоткрывалась больше. И теперь он не мог понять: кем она была тогда, когда рассказывала о себе — человеком, который сбежал от своей прошлой жизни? Или тенью, которая никогда и не переставала служить? Что было правдой — её история, или то, что она всё ещё выполняет приказы Джокера? Он знал одно: если она и правда не свободна, он не сможет остаться в стороне. Он снова посмотрел на заснеженное здание, где она спала. — Что ты делаешь рядом с ним, Витоника? — прошептал он. — И почему мне уже не всё равно? Трафальгар пришёл к ней позже. — Он не просто пират, Витоника, — Ло смотрел прямо ей в глаза, ни на мгновение не отводя взгляда. — Я знаю, — тихо ответила она, скрестив руки на груди. — Нет, не знаешь. Он торгует оружием. Людьми. Делает сделки с самыми тёмными тенями этого мира. Он держит Панк Хазард как личную лабораторию, финансирует эксперименты, о которых ты даже не догадываешься. Она молчала. — Он разрушает страны, — продолжал Ло. — Он вмешивается в политику, подменяет власти. Он тянет за ниточки на самом верху. Ты называешь его любовником. А он тебя — тенью. Она всё так же молчала. Только угол её губ чуть дёрнулся, и Ло понял — она уже знала. Может, не всё, не в деталях, но она догадывалась. — Так почему ты с ним? — Ло шагнул ближе. — Почему ты осталась? Она не сразу ответила. — Потому что он не делает вид, что я его. Он верит в это. Верит в меня. Не отказывается. Не отпускает. — Это не любовь, — сказал он резко. — Это контроль. Она усмехнулась. — Ты спрашиваешь, почему я сбежала от Мирового Правительства? Потому что там меня не было. Меня не существовало. Была только маска. Шпионка, тень, оружие. Я ушла — чтобы стать собой. Чтобы выбирать. — И ты выбрала его? — в голосе Ло была боль. Не ярость, не осуждение — разочарование. — Да, — спокойно произнесла Витоника. — Потому что, может быть, я всё ещё тень. Но я сама решила, кому принадлежу. Ло смотрел на неё долго. Молчал. И вдруг произнёс: — Ты не свободна, Витоника. Ты просто изменила клетку. Она не ответила. Той ночью Витоника не спала. Тень от ледяной горы ползла по потолку комнаты, свеча давно догорела, а слова Ло не отпускали её разум. «Ты не свободна. Ты просто изменила клетку.» Он смотрел на неё без злобы. Без высокомерия. Просто — по-настоящему. И это было хуже любого допроса. Сначала она злилась. Потом — затаилась. А потом впервые за долгое время почувствовала смятение. Витоника сидела в своей комнате, не двигаясь. Полумрак, клонящийся от масляной лампы, обволакивал стены тусклым янтарным светом. Виски в бокале давно остыл. Рядом на столе — сигара, нетронутая. Эти слова возвращались снова и снова. Ло говорил их не как обвинение. Он не манипулировал, не шантажировал. Он просто… увидел. Словно знал, что значит носить чужие лица так долго, что своё забываешь. Дофламинго дал ей право быть собой. Или только позволил думать, что дал? Она прижалась лбом к ладони и стиснула зубы. — Дерьмо, — тихо прошептала она. — Он был прав. Поздно ночью она постучала в комнату Ло. — Я слушаю, — коротко сказала она, когда он открыл дверь. Он не удивился. Просто шагнул в сторону и впустил её. Закрыл за ней дверь. Не задал ни одного вопроса. Просто подошёл к столу, откинул свиток, и медленно развернул перед ней карту. — Всё началось не здесь, — сказал он, проводя пальцем от Северного моря к Новому Свету. — Дофламинго связан с подпольем по всему миру. Оружие, торговля рабами, Смайли… Но Панк Хазард — это ядро. Здесь всё. Он указал на зону лаборатории. — Исследования. Газ. Подопытные. Детей похищают с разных островов. Обещают родителям лекарства. А потом превращают в монстров. Витоника сжала кулаки. — Он не говорил мне... — тихо выдохнула она. — Конечно нет. Ты — красивая тень. Он любит тебя, когда ты удобна. Он встретился с ней взглядом. — Но ты не для этого создана. Она отвела глаза. Её дыхание стало тише. — Продолжай. Ло кивнул: — Я объединился с Соломенной шляпой Монки Д. Луффи. Мы уничтожим Панк Хазард. А потом начнём рушить его империю по кирпичику. Он внимательно наблюдал за ней: — Ты можешь помочь. Или уйти. Я не держу. Но если останешься — знай, мы идём до конца. Витоника выпрямилась, всматриваясь в карту, а потом резко повернулась к Ло: — Подожди. Ты сказал — Соломенная шляпа? Здесь? Они вернулись? Её голос прозвучал с удивлением, но и с какой-то тревожной остротой. Ло кивнул, не сводя с неё взгляда. — Да. Их корабль оказался здесь случайно. Но теперь они вовлечены. Без них этот план не сработает. И нам нужна ты, Витоника. Она прищурилась: — Почему ты раньше не сказал про Луффи? — Потому что сам узнал только утром, — спокойно ответил Ло. — Мы с ним не были в контакте. Но он уже ввязался. И, кажется, у него свой мотив. Витоника на миг задумалась. Но одно было ясно: они не боялись ни Йонко, ни Мирового правительства, ни тем более Дофламинго. Она вдохнула глубоко, как перед прыжком в воду: — Хорошо. Я с вами. Она подняла на Ло спокойный, уверенный взгляд: — Отведи меня к ним. Хочу видеть их сама. И поговорить с Луффи. Ло чуть кивнул — уважительно, почти с облегчением. Он открыл дверь. — Тогда пойдём. Они в старом блоке «А». Витоника… спасибо. Она мельком усмехнулась: — Не спеши благодарить. Ещё неизвестно, что из этого выйдет. Но я больше не тень. И шагнула вперёд, в темноту коридора, туда, где начиналась её новая роль — не по приказу, не по долгу. А по выбору. Они шли по длинному коридору, стены которого прогибались под тяжестью льда снаружи и жаром реакторов внутри. Ло держал фонарик, бледный свет качался на белоснежных плитах, вырисовывая на их лицах тени и полутона. — Я рад, — сказал он вдруг, — что ты передумала. Витоника посмотрела на него из-под тёмных ресниц. Их шаги эхом отдавались в коридоре, и только шум их дыхания сопровождал слова. — Не называй это «передумала», — ответила она ровно. — Это лишь повод. Меня ждут другие разговоры. С Дофламинго. Я должна понять, быть ли с ним дальше. Он кивнул, не сбавляя шага. — Я понимаю. Ты всегда делала свой выбор сама. Но… — он замолчал на минуту, потом тихо добавил: — я верю, что ты примешь правильное решение. Витоника остановилась, повернулась к нему. — Почему ты так уверен? Он взглянул на неё, и в его глазах вспыхнул тихий огонь. — Потому что ты мне нравишься. И я редко ошибаюсь в людях. Она почти усмехнулась, но вместо этого кивнула — коротко, почти уважительно. — Тогда... веди дальше. Ло улыбнулся первым по-настоящему за весь их путь и продолжил идти, а Витоника шла рядом, в груди колотилось чувство, которое она давно не испытывала — лёгкая надежда. Коридор, ведущий к блоку «А», был узким и холодным, как проход в глубины недр самого острова. Стены покрывала тонкая корка инея, а гул работающих механизмов создавал ощущение, будто ты находишься в гигантской живой машине. Фонарь Ло мерцал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Когда они наконец подошли к массивным металлическим дверям, Ло нажал на панель — дверь с тихим скрежетом раздвинулась, открывая просторное помещение, залитое искусственным светом и наполненное шёпотом и смехом. Витоника и Ло ступили внутрь, и сразу же их взгляды привлекли фигуры, которые стояли в центре комнаты. Перед ними стояла вся команда Мугивар в полном составе. Вся их энергия, теплота и жизнерадостность словно проникали сквозь холод Панк Хазарда Луффи поднял голову и, увидев Витонику рядом с Ло, взорвался знакомым восторженным криком: — Ника! — его глаза заблестели радостью. — Вот это неожиданность! Трафальгар улыбнулся уголками губ, наблюдая за реакцией капитана. Он понял, что, когда Луффи впервые познакомился с Витоникой, она была в другой роли. То была маска картографа, легкомысленной и весёлой путешественницы. Витоника сделала небольшой поклон, чуть смутившись от внезапного внимания. — Извините, — мягко произнесла она, — на Ватер 7 я играла роль, там я была другим человеком. Меня зовут Витоника. Команда несколько мгновений молчала, обмениваясь взглядами, а потом Луффи дружелюбно засмеялся и сказал: — Ну, все мы иногда носим маски. Главное — кто мы на самом деле. Витоника улыбнулась в ответ, чувствуя, как напряжение постепенно покидает её. В этот момент казалось, что даже холодные стены Панка Хазара стали теплее — благодаря этим живым и искренним людям, готовым принять её такой, какая она есть. Вокруг витала атмосфера начала чего-то нового, настоящего, и Витоника поняла — путь, который она выбрала, может оказаться не таким одиноким, как она думала. Зоро подошёл к Витонике с привычной непроницаемой серьёзностью, которую он редко кому показывал, словно сам он — живое олицетворение его меча: острый, чёткий, без излишних слов и эмоций. В его тёмных, глубоко посаженных глазах сквозила тихая задумчивость — в них было что-то большее, чем просто признание давно понятого факта. Было в них уважение, словно он ценил не только её умения и опыт, но и ту непростую личность, которая скрывалась за масками. — Так и думал, — сказал он, не спеша, голос его был ровным, чуть хрипловатым, — что ты не просто картограф. Но рад видеть тебя здесь. — Он сделал небольшую паузу, словно обдумывая, насколько уместно это произносить, — Добро пожаловать обратно. Витоника почувствовала, как сердце слегка вздрогнуло от неожиданной теплоты в этих словах. Она улыбнулась, едва заметно, и в её взгляде промелькнуло признание: это больше, чем просто формальное приветствие. В этот момент казалось, что стены, возведённые годами между ней и миром, слегка треснули. — Спасибо, Зоро, — ответила она тихо, но уверенно, — мне это многое значит. Ло, стоявший неподалёку, не мог не заметить этот обмен взглядами и слова. Он наблюдал, как Зоро внимательно и чуть дольше обычного смотрит на Витонику, будто пытаясь прочесть за её внешней маской что-то настоящее и неподдельное. Взгляд Зоро был сосредоточенным, глубоким, почти пронзительным — словно пытался увидеть её истинную сущность, ту, которую она скрывала за играми и обманом. Для Трафальгара это было больше, чем просто дружеский интерес. Он чувствовал в этом взгляде что-то особенное — нечто, что трудно назвать словами, но что нельзя было не заметить. Едва уловимый электрический заряд в атмосфере подсказывал: между ними что-то есть, таинственное и притягательное, не выраженное словами, но ощутимое в каждом жесте, каждом взгляде. Впервые за долгое время он видел, как Зоро смотрит на кого-то не просто как на союзника, а с настоящим, пусть и скрытым, чувством. Тишина, повисшая над заснеженным блоком A, была обманчива — как спокойствие перед бурей. Внутри небольшого укрытия, где сейчас собрались Трафальгар Ло, Витоника, Луффи и остальная команда Соломенной шляпы, наметился чёткий перелом: больше никто не говорил просто так. Атмосфера сгущалась, и каждое слово теперь было оружием, каждое действие — шагом к войне. На столе, расчищенном от снега, лежала грубо нарисованная карта комплекса. Ло, склонившись над ней, водил перчаткой по линиям коридоров, указывая на главные сектора: реактор, камеры с заключёнными, лабораторные резервуары и командный пост. — Лаборатория Цезаря — это центр всего. Если уничтожим оборудование, заберём образцы газа и выведем из строя охрану, остров больше не сможет служить ни для опытов, ни для хранения оружия, — проговорил он спокойно, но с металлической ноткой решимости в голосе. — Но будет сопротивление. Особенно от Моне. Она сильна и безжалостна. Витоника, стоявшая в стороне, прислонившись к стене, вдруг заговорила, перебив его ровный ход речи: — Я возьму её на себя. Все обернулись. Луффи приподнял брови, Зоро чуть напрягся, но не вмешался. Ло взглянул на неё внимательно. — Ты уверена? — Уверена, — твёрдо ответила Витоника и сделала шаг вперёд. — Я знаю её. И знаю, как она думает. У неё хищный ум, как у ястреба, она почувствует малейшую слабость. Но я могу отвлечь её, вывести из равновесия. Она — охотник. А я стану её дичью… только пусть она подумает, что победила. — Это опасно, — коротко сказал Зоро, — ты же не бессмертная. — Я знаю. Но это мой вклад. Я не просто наблюдатель. Не шпион. Сегодня — нет, — она повернулась к Ло. — Я не тень. Я человек, который делает выбор. И сегодня я выбираю быть на вашей стороне. Ло чуть заметно кивнул, в его взгляде промелькнуло уважение. Без лишних слов он продолжил: — Луффи, Зоро, Санджи — вы пойдёте к реакторному блоку. Нами нужен максимум разрушения, но с точностью: уничтожаем оборудование, не трогаем капсулы с газом. Чоппер,Нами вы с Усоппом — к резервуарам, ваша задача — эвакуировать детей и отключить подачу химикатов. Робин, Франки, Брук — на подстраховке. Он выпрямился, глядя на всех по очереди. — Мы делаем это быстро и точно. Времени мало. Дофламинго может появиться в любой момент. И вот, спустя короткое время, план начал приводиться в действие. Сквозь заснеженные коридоры, где замерзший воздух резал лёгкие, они двинулись вперёд, разделившись на группы. Тишина Панк Хазарда начинала трещать под тяжестью грядущего хаоса. Витоника шла отдельно. Её шаги были быстрыми, но без резкости. Она знала, куда направляется — в логово к Моне. Снежная ведьма уже почувствовала её приближение. Витоника ощущала это кожей: тот хищный холод, затаившийся где-то в тенях коридоров, словно сама зима дышала ей в спину. Сзади, позади гулких металлических дверей, завязывался бой. Где-то рычал Луффи, громыхали удары Зоро, гремели стены под напором силы Соломенной команды. В этом хаосе Витоника чувствовала себя впервые за долгое время… настоящей. Не тенью, не оружием, не маской — а женщиной, принявшей сторону. Она остановилась перед дверью лабораторного сектора. Изнутри уже слышался характерный лёгкий, ледяной шёпот. Моне ждала. Витоника улыбнулась краешком губ. — Пора, — тихо сказала она себе. — Давай сыграем, снежная ведьма. И шагнула вперёд. Моне чувствовала приближение чужака. Холодный ветер прошёлся по стенам лаборатории, и она обернулась, едва уловив лёгкие шаги на металле. Тень скользнула по стене — быстрая, изящная, уверенная. — Птичка влетела в клетку, — прошептала Моне, облизывая губы. — Ты знаешь, что творишь, милая? — Сейчас я просто оторву тебе крылья, — спокойно ответила Витоника, выходя из тьмы. Они встретились в боковом коридоре лаборатории — между резервуарами с химикатами, жуткими сосудами с жидкостями и расставленными вдоль стен пробирками. Свет мигал, воздух был тяжёлым, а скрежет металла усиливал тревожную атмосферу. Моне первая рванула вперёд, резко. Её тело превращалось в снег, она растворялась в воздухе, чтобы тут же собраться в другом месте и атаковать с неожиданного угла. Лезвия изо льда вспарывали пространство, острые и смертоносные. Витоника уклонялась. Она двигалась как вода — гибко, плавно, предугадывая удары. Каждый выпад Моне находил лишь пустоту или короткую вспышку стали. Витоника не просто защищалась — она изучала. Выжидала. — Ты быстрая, — усмехнулась Моне, подлетая к потолку, — но ты ведь не логия… ты просто смертная. — А ты не боец, — сухо парировала Витоника, резко метнув нож в вентиляционную решётку. Стук, звон — и обломки посыпались вниз, ослепляя Моне. В этот миг Витоника прыгнула. Удар — прямой в грудь. Моне отлетела назад, прокатившись по полу, и в ярости поднялась. Воздух вокруг стал леденеть. — Ты правда хочешь умереть за них? — прошипела она, и всё вокруг заволокло снежной пеленой. Витоника не ответила. Она сжала лезвие кинжала в ладони. В её движениях не было страха — только решимость. В этот момент в другом крыле лаборатории раздавался шум — Чоппер и Нами вели детей прочь, Ло прикрывал отход, Зоро сражался с охраной. План шёл в дело. Моне заметила это краем глаза — тени мелькнули в дверном проёме, и дети начали выбегать. — Нет! — завопила она. — Они не уйдут! Она метнулась к выходу, но Витоника встала у неё на пути. С хлёстким движением вытянула трос-клинок и, обернув его вокруг ноги Моне, резко дёрнула. Та упала на пол с глухим стуком. — Ты со мной, — твёрдо сказала Витоника. — До конца. Снег усилился. Пол стал скользким, потолок начал крошиться от наледи. Но Витоника продолжала — уклонялась, наносила удары. Один раз Моне задела её — ледяной кинжал расцарапал плечо. Кровь капнула на пол. Но она не остановилась. — Ты бы подошла для Дофламинго, — ухмыльнулась Моне. — Холодная. Безликая. — А ты не поняла. Я больше не тень, —прошептала Витоника, и метнулась вперёд. Последний удар. Сильный, точный, в центр груди. Моне отлетела к стене и соскользнула вниз. Не мертва — но выведена из строя. Лёд рассеялся, воздух прояснился. Витоника стояла, тяжело дыша, кровь струилась по руке. Позади неё — голоса детей, смех, слёзы, облегчение. Она посмотрела на Моне: — Никому больше не причинить зла. Развернулась и пошла прочь, уводя остатки своей тени в темноту, к тем, кто ждал её в главной комнате. Луффи сдержал своё слово — бой с Цезарем был яростным, быстрым и уверенным. Он сокрушил учёного с такой силой, что лаборатория буквально содрогнулась в последний раз, прежде чем рухнуть. Дети были спасены, слуги Цезаря обезврежены, а сам Панк Хазард — мёрзлый и дымящийся, — наконец стал тихим. Прошло несколько часов. Солнце клонилось к закату, окрасив небо над морем в золотисто-розовый цвет. У берега, у разрушенного пирса, временно пришвартовались два корабля — один принадлежал Трафальгару Ло, второй был старым, починенным судном, на котором прибыли Мугивары. Впереди их ждал путь — тяжёлый, туманный, опасный. На причале царила атмосфера отдыха и облегчения. Луффи растянулся на досках, зевая с полным животом, Санжи что-то жарил на импровизированном мангале, а Усоп, Чоппер и Брук играли в кости. Нами разложила карту, а Робин наблюдала за горизонтом. В стороне, ближе к краю причала, сидели Трафальгар Ло и Витоника. Оба молчали, наблюдая, как вода мерцает под их ногами. — Тебе не обязательно идти к нему одной, — тихо сказал Ло, не глядя на неё. — Это мой выбор, — ответила Витоника. — Я должна взглянуть ему в глаза. Без маски. Без роли. Только так пойму, кем он был для меня... и кем я теперь. Ло на секунду закрыл глаза, вдохнул морской воздух. — Ты знаешь, что он не тот, кем притворяется. Он опасен. Для всех. — Я знаю, — кивнула она. — Но я тоже больше не та, кем была. Я должна сказать ему об этом. Должна отпустить или... остаться. Это не война. Это завершение. Он посмотрел на неё — взгляд у Ло был мягче, чем обычно, усталый, но полный уважения. — Ты изменилась, — сказал он. — Я это вижу. Ты стала... настоящей. Даже если иногда всё ещё носишь маски. Витоника слегка улыбнулась. — А ты стал ближе. Хотя всё ещё делаешь вид, что холоден и расчётлив. — Это маска. — Ло едва заметно усмехнулся. — Тогда мы квиты. Она поднялась, глядя на своё судно, уже готовое к отплытию. — Пойду одна. Мне нужно это. — Я не остановлю тебя, — ответил он, вставая рядом. — Но если... если что-то пойдёт не так — возвращайся. Или зови. Я услышу. Витоника кивнула. Затем повернулась к нему и на мгновение коснулась его руки. — Спасибо, Трафальгар. За честность. И за то, что дал мне почувствовать себя человеком, а не ролью. — Мне нравится, когда ты — ты, — тихо сказал он. И она ушла — лёгкая, прямая, без колебаний. Ветер подхватил её плащ, и Витоника поднялась по трапу на свой корабль. Снова в одиночестве. Но в этот раз — по собственной воле. Дресс Роза встретила её ласковым солнцем и обманчивым спокойствием. Витоника сошла на берег в порту под своим именем, без маскировок, без притворства. Местные офицеры сразу узнали её и молча провели в замок. Её шаги звучали твёрдо по мраморным плитам, плащ развевался за спиной, а внутри всё сжималось. Она не чувствовала страха — только холодную решимость. Всё, что она собиралась сказать, было давно сформулировано в голове. Но как отреагирует Дофламинго — знал лишь сам дьявол. Он ждал её в зале на верхнем этаже, сидя на резном кресле, словно на троне. Всё вокруг него было как всегда: яркое, стильное, роскошное. Но его лицо, когда она вошла, сразу напряглось. Он понял. — Витоника, — медленно произнёс Дофламинго, вставая, — ты вернулась. — Да, — ответила она спокойно. — С докладом. Он подошёл ближе. На губах — лёгкая улыбка, глаза — стальные. — Я слушаю. Витоника выдержала его взгляд и заговорила. — Лаборатория на Панк Хазарде уничтожена. Цезарь — побеждён. Сейчас он в плену у Мугивар и Трафальгара Ло. Пауза. — И я им помогла. Его лицо слегка дёрнулось — едва заметно, но она это уловила. Он отступил на шаг, затем усмехнулся, будто не поверил или сделал вид, что не поверил. — Помогла? Ты? Это отчёт или признание? — Это правда, — произнесла Витоника ровно. — Я сделала выбор. И хотела, чтобы ты услышал это от меня. Не от слухов, не от людей в масках. От меня. — И почему же? — в голосе Дофламинго сквозила язвительная усмешка. — Ради кого? Или ты решила поиграть в героя? Она сдержала эмоции. — Ради себя. Я помогла потому, что больше не хочу быть тенью. Не хочу быть оружием в чужих руках. Даже в твоих. Повисла тишина. Дофламинго подошёл ближе. Очень медленно. Его голос стал тише, но холоднее: — Значит, ты выбрала сторону. — Нет, — ответила она. — Я всё ещё стою на своей стороне. Но мне нужно было увидеть тебя. Лично. Чтобы понять, есть ли ещё что-то, между нами. Или всё было иллюзией. Дофламинго смотрел на неё долго. Его глаза блестели — ярость и боль мелькали внутри, сменяясь ледяным безразличием. Но он ничего не ответил сразу. А Витоника молча ждала. Спокойная. Открытая. Без оружия. Только с правдой. Дофламинго молчал ещё несколько мгновений. Его пальцы сжались в кулак, и, кажется, он собирался что-то сказать, но сдержал себя. Затем он подошёл почти вплотную — слишком близко. Его глаза пылали, в них отражалась не ярость, а пламя желания и уязвлённой одержимости. — Ты даже не понимаешь, — хрипло выдохнул он, — что могла бы быть моей королевой. Он медленно поднял руку и провёл ею по её щеке — почти нежно, если бы не напряжение в пальцах. — С твоим умом, с твоими навыками, твоим прошлым и моей силой, моим положением, — голос дрожал от эмоций, — мы могли бы не просто править Дресс Розой. Мы могли бы править этим чёртовым миром, Витоника. Он сделал шаг в сторону, будто показывая ей весь зал, весь город за витражами. — Вон те, в Мари Джоа, с их ложной чистотой — мы бы смели их. И ты знаешь, что я не брежу. Ты была одной из них. Ты знаешь, насколько они гнилые. Он снова повернулся к ней, уже ближе, обжигая её дыханием. — Я нравишься мне, Витоника. Не как оружие, не как моя тень. Ты можешь быть единственной, кому я смог бы доверять. Единственной, кто меня понимает. И ты единственная, кто не боится смотреть мне в глаза. Он схватил её за руку — резко, страстно. — Скажи, что ты останешься. Мы сожжём этот театр лжи до основания, и построим мир, где никто не посмеет скрываться за маской. Ты и я. Король и Королева. Витоника смотрела на него спокойно. Без гнева, но и без смущения. Только печаль в глазах. — Именно это я и слышала в Мари Джоа. Снова и снова. От людей, которые мечтали править. За свободу, как они говорили. А по сути — за контроль, власть, подчинение. Она мягко убрала его руку. — Я сбежала не потому, что проиграла или испугалась. А потому, что больше не могла жить в чужой тени. Я не хочу быть шпионкой, убийцей, преступницей. Я не хочу быть теневой королевой, Дофламинго. Даже если трон будет весь из золота. Даже если рядом будешь ты. В его глазах мелькнуло нечто дикое. И вдруг — он рванулся вперёд и поцеловал её. Это не был мягкий, любящий поцелуй. Он был жадным, голодным, как у человека, у которого вырывают последнее. Он целовал её, будто хотел сломать её решимость, забрать её обратно в своё пламя, в свой мрак, в свою империю. А Витоника — не оттолкнула, но и не ответила. Она стояла, как скала, принимая этот поцелуй — не как слабость, а как прощание. Дофламинго тяжело дышал, глядя в её глаза, всё ещё не отпуская её руки. Его поцелуй не сломал её, и в этом была и боль, и восхищение. Он, возможно, был готов к ярости, к драке, к предательству — но не к этой спокойной, ровной стойкости, с которой она отказывалась от всего, что он мог ей предложить. — Тогда... — голос его слегка охрип, стал ниже, — не уезжай. Пока. Я не прошу прощения. Только времени. Пока я не разберусь с Ло и Цезарем. Пока всё ещё в огне — будь здесь. Он отпустил её руки и выпрямился, словно возвращая себе ту невозмутимую уверенность, которую носил как плащ. — Не как пленница. Не как оружие. Просто ты. Он протянул ей руку, на этот раз спокойно, сдержанно, будто давая выбор. — Позволь мне провести тебя до отеля. Они шли по вечерним улицам Дресс Розы, залитым светом фонарей и отголосками карнавального смеха. Но между ними царила тишина — насыщенная, почти интимная. Витоника не держалась с ним на расстоянии, но и не приближалась. Она молчала, словно проверяя сама себя: действительно ли осталась по собственной воле. Когда они вошли в роскошное фойе её отеля, Дофламинго жестом остановил охрану и посланных слуг. Он проводил её до двери её номера — и уже у порога остановился. Его взгляд, в этот раз, был не вызывающим, а почти тихим. — Я останусь с тобой. Только этой ночью. Не как король. Не как преступник. Просто как мужчина, которому ты небезразлична. Витоника всмотрелась в него, долго, молча. Что-то в его тоне, в том, как он стоял — напряжённый, но не напористый — заставило её не прогнать его. Она медленно открыла дверь. — Можешь остаться. Но если ты солжёшь мне — хотя бы в одном слове — я уйду утром. Навсегда. Он кивнул. — Тогда мне лучше молчать. И шагнул за ней в номер, закрывая за собой дверь. Его пальцы, обычно такие резкие, теперь медленно скользнули по дверному косяку, словно отмеряя последние мгновения до того, как мир за этой дверью перестанет существовать.  Витоника стояла у окна, обнимая себя за плечи. Ее платье — то самое, цвета спелого граната — медленно сползало с одного плеча.  Он подошёл сзади, не касаясь. Только дыхание на её шее, только тень его тела, накрывающая её, как крылья.  Его губы коснулись места, где шея переходит в плечо. Один поцелуй. Беззубый. Нежный до неприличия.  Когда она попыталась обернуться, его руки замкнули её в арку из собственных рук — локти согнуты назад, запястья скрещены у копчика.  — Нет, — горячий шёпот в ухо растворился в аромате её духов.  Он вёл её к кровати не спеша, заставляя чувствовать каждый неровный паркетный выступ босыми ступнями. Перья его накидки скользили по обнажённым плечам — дюжина невидимых соучастников.  Шёлковое покрывало холодило спину, когда он уложил её диагонально — специально, чтобы закатный свет падал точно между грудей. Кровать приняла её, как вода — мягко.  Дофламинго опустился на колени у края, его руки скользили по внутренней стороне бёдер, раздвигая, но не торопясь.  — Я буду помнить, — он прижал лицо к самой нежной части её, — как ты пахнешь здесь. Первый контакт заставил её выгнуться. Он не ускорялся — лизал, как будто пытаясь запечатлеть вкус: медленный вздох от подъёма до клитора, пауза, повтор.  Ее пальцы впились в его волосы, но он лишь прикусил кожу бедра —предупреждение. — Я веду.  Когда он поднялся над ней, в его глазах не было привычного безумия — только странная, почти человеческая нежность.  — Смотри на меня, — прошептал он, входя в неё.  Не резко. Не как завоеватель. Как в последний раз. Ее тело приняло его медленно, дюйм за дюймом, пока они не слились полностью.  Ритм задавали не страсть, а что-то глубже: каждый толчок — как слово в прощальном письме, каждый вздох — как подпись под ним.  Она кончила первой, беззвучно, лишь слезы на ресницах выдавшие интенсивность.  Он последовал за ней, уткнувшись лицом в её шею, не позволяя себе стонать. Они лежали сплетённые, но уже не вместе — где-то за этими стенами ждал рассвет, а с ним — конец.  Его пальцы переплелись с её.  — Запомни это, — голос Дофламинго был чужим.  Не короля. Не тирана. Просто мужчины. За окном упала первая звезда. Он впервые заснул, не разложив мир на ходы и ловушки. Она — впервые позволила себе остаться рядом. Не как маска. А как Витоника. Утро на Дресс Розе встретило её ярким светом, пронзавшим оконные стекла. Воздух был насыщен запахом моря, но где-то вдалеке уже слышался гул пробуждающегося города — слишком живой, слишком праздничный для того, что было у неё в голове. Дофламинго одевался молча, но без спешки. На его лице снова была привычная маска — ледяная ухмылка, уверенность, железо под шелком. Он повернулся к ней у порога, поправляя очки. — Жди здесь, — сказал он просто. — Я всё улажу. Обещаю. — Уладишь? — Витоника лениво потянулась на постели, прикрытая лишь простынёй, и усмехнулась. — А что именно, Дофламинго? Трафальгара? Цезаря? Или саму войну? Он не ответил, только посмотрел на неё чуть дольше, чем обычно, как будто запоминал. А потом исчез за дверью, оставив после себя запах табака и дорогого парфюма. Витоника встала не сразу. Утренний холод стекал по её спине, но она не шевелилась. Только позже, когда солнце стало невыносимо ярким, она поднялась, накинула на плечи тонкий халат и подошла к бару. Виски в её бокале заиграл янтарём, как отражение чего-то далёкого и угрожающего. Она села в кресло у окна, закинула ногу на ногу и сделала первый глоток. — Подождать... — прошептала она. — Как будто я когда-то умела просто ждать. Она думала о ночи. О том, как он почти не прикасался, но был рядом. Как будто боялся разрушить то, чего и не было. И в то же время — как будто знал, что это их последняя ночь, неважно, что будет дальше. Витоника снова отхлебнула виски. Решила — никуда не выходить. Слишком многое кипело снаружи. А она хотела услышать шум, почувствовать атмосферу, но не быть её частью. Ещё нет. Тем временем... На противоположном конце острова, в порту Дресс Розы, причалил корабль мугивар. Луффи первым спрыгнул с борта, вытягиваясь и потягиваясь, как кот на солнце. Усопп сразу прикрыл лицо капюшоном — слишком ярко. Робин оглядывала архитектуру с интересом, Санжи тут же начал разглядывать местных девушек, а Зоро… потерялся, как обычно. А позади них, с холодным лицом и напряжённой походкой, сошёл на берег Трафальгар Ло. Он больше не улыбался. Он пришёл добить Дофламинго. И не только ради плана. Ради чего-то большего. Ради тех, кого тот держит в цепях — физически или душевно. Ещё он знал, что Витоника здесь. И что в какой-то момент они снова столкнутся. Но уже не в тени. А при свете дня, где всё решает выбор. Дресс Роза утопала в иллюзиях. Цветочные улицы, музыка, смех — все было обманом. Город, будто созданный из бумаги и света, скрывал в своих стенах боль, искажённые судьбы и живые игрушки. За улыбками марионеток, за гирляндами — висели мрачные воспоминания тех, кто жил под гнётом одного человека. Солнце жарило, как перед бурей. В центре города, на глазах у тысяч людей, Ло и Луффи вели бой, в котором решалась не только их судьба — но и чья-то память, и чьё-то спасение. Луффи яростный, с дымящейся энергией хаки, врезался в небеса, чтобы ударить по человеку, что возомнил себя богом. Трафальгар Ло, стоявший на обломках, смотрел снизу. Его сердце стучало глухо. Это был финал — не просто схватка, а ответ за потерянные годы, за детство, проведённое в аду. Крики. Вихрь. Тишина, которую пробило падение тела Дофламинго сквозь здания, как сломанный идол, сброшенный с пьедестала. Витоника шла по улицам медленно, будто во сне. На ней был белый плащ, расстёгнутый, ветер раздувал края, обнажая высокие кожаные сапоги и простое чёрное платье. Она не пыталась скрываться — но и не стремилась оказаться в центре. Когда её взгляд упал на сломанные очки Дофламинго, лежащие на мостовой, что-то в груди дрогнуло. Он был побеждён. — Значит, всё правда, — тихо сказала она себе. Рядом шептались прохожие. Дети смотрели вверх, туда, где висела та самая «Паутина Птицы», сдерживавшая город. Теперь она падала клочьями света. — Это Луффи! — кричали. — Он победил небесного короля! Кто-то произнёс: — Этот монстр держал нас в страхе десять лет он же убил короля! Он манипулировал памятью! Всех нас превратил в кукол. Витоника остановилась. Слова отрезвили её. Она посмотрела в сторону дворца, где в руинах лежал побеждённый мужчина, которого она когда-то считала своим? Нет. Просто кем-то, кто её понимал. Или делал вид, что понимает. Кто хотел ею владеть, а не идти рядом. Кто говорил о любви, но видел в ней силу. А теперь — он был лишь тираном, сброшенным в пыль. Тихо подошёл Ло. Он был измотан, с раной на боку, но в глазах горел холодный огонь. — Ты пришла, — сказал он. Витоника чуть усмехнулась, не отводя взгляда от развалин. — Чтобы увидеть конец. И убедиться, что это действительно конец. Он кивнул. Они стояли молча, бок о бок, среди обломков некогда великой иллюзии. — Он действительно захватил власть? — спросила Витоника спустя минуту. — Убил короля… играл в бога? — Да. — Ло отвернулся. — Всё это время. Она закрыла глаза, глубоко вдохнула. — Значит, я не сбежала... я просто слишком поздно прозрела. Он хотел что-то сказать, но не стал. Вместо этого протянул ей флягу с водой. Она приняла её. Сделала глоток. Потом тихо: — Пожалуй, я останусь здесь ещё ненадолго. Нужно подумать… о том, кем я была, и кем не хочу больше быть. Ло посмотрел на неё с пониманием. — Это тоже выбор. И он правильный. И так, пока на Дресс Розе начинался новый день, Витоника стояла среди обломков старого мира — мира, частью которого она была. Но уже не будет. Город шумел за её спиной. Люди кричали, радовались, рыдали, освобождённые от наваждения. Солдаты связывали офицеров Дофламинго, а пленные выбегали из подземелий. Всё рушилось, но небо над Дресс Розой впервые за много лет казалось настоящим. Витоника шла сквозь этот шум, точно через воду. Её шаги были тихими, но уверенными. Белый плащ волочился по пыльной брусчатке. На лице — ни слёз, ни злобы. Только холодное спокойствие. Он лежал в обломках мрамора, опрокинутый и всё ещё связанный морскими камнями. Лицо окровавлено, но усмешка всё та же — упрямая, хищная, будто даже поражение было частью его плана. — Ты пришла, — прохрипел он. Витоника опустилась рядом на корточки. Посмотрела на него сверху вниз. — Я обещала ждать, — тихо сказала она. — И я сдержала слово. Он слегка усмехнулся уголком разбитых губ. — Твоя верность удивительна, даже теперь. Витоника наклонилась ближе. На этот раз в её глазах не было страха, ни жалости. Лишь прощание. — Ты знал, — сказала она. — Что я не твоя. С самого начала. — Знал, — прошептал он. — Но хотел верить хоть на миг. Она смотрела на него долго. Потом осторожно провела пальцами по его щеке. Коснулась губами его губ — едва ощутимо, почти ласково. — Прощай, Донкихот Дофламинго, — прошептала она. — Я больше не тень. — Даже тень может быть красивой, — выдохнул он. — Но никогда свободной. Она встала. Солдаты подошли. Витоника не обернулась, когда его подняли и поволокли прочь — цепи гремели, словно отсчитывали окончание эпохи. Через пару часов его посадят на корабль, и путь в Импел Даун станет последним в его истории. Когда солнце начало клониться к закату, Витоника сидела одна на верхней террасе полуразрушенного дворца. Рядом лежал плащ, а в руке — стакан с остатками виски. Она смотрела, как над Дресс Розой зажигаются первые огни, и думала: «Теперь я никому не принадлежу. И это… не страшно.» Огромная чайка стиснула клювом свёрнутую в рулон газету и, сделав круг над палубой, сбросила её точно в руки одного из матросов. Газета была свежей, ещё пахла типографской краской и морским воздухом. — Капитан! — раздалось с мачты. — Новости с Дресс Розы! Шанкс поднял взгляд от карты, откинулся на спинку скамьи и махнул рукой: — Принеси сюда. Юнга торопливо подал газету. Шанкс принял её и, не торопясь, развернул. Газетный лист потрескивал, словно собирался выдать что-то большее, чем просто новости. «Побежден шичибукай Дофламинго!» Заголовок был жирным, как крик. Ниже — фотография, сделанная явно кем-то из числа журналистов, работавших в тени. На снимке — окровавленный, поверженный Дофламинго, склонивший голову. А перед ним — девушка в белом, склоняется к его лицу и целует. Долгое, жадное, трагичное прощание. Она была в профиль, но Шанкс узнал её с первого взгляда. Он медленно опустил газету, глядя куда-то в открытое море, где волны серебрились под солнцем. — Витоника… — тихо произнёс он, чуть качнув головой. Бен Бекман подошёл с другой стороны палубы, сунул руки в карманы и склонился посмотреть на первую полосу. — Кто бы мог подумать. Шичибукай повержен, король преступного подполья отправлен в клетку, и она рядом. — Не думал, что она сделает такой выбор, — кивнул Шанкс. — Даже если этот выбор — её освобождение. Он снова взглянул на фото. Не на лицо Дофламинго, а на выражение её губ — точное, спокойное, неумолимое. Не прощение, не любовь. Закрытие. — Она сделала свой выбор, — добавил он. Бекман посмотрел на него внимательно: — И что теперь? Шанкс неторопливо свернул газету, вложил в карман. — Теперь она свободна. А свободных людей лучше не торопить. Он поднялся, взял в руки свою флягу и направился к борту, чтобы снова всмотреться в горизонт. Там, где солнце садилось в море — может быть, где-то и была она.