4 часть - Не одинокое одиночество

В дверном проеме, сливаясь с сумраком коридора, стояла великая кошка, ирбис. Барси. Не призрак, не иллюзия. Плотная, как серебристый дым, шкура, отмеченная черными кольцами. Мощные лапы, тихо вобравшие когти. И глаза, светло-голубые, как горные льды на рассвете. Не звериные – слишком осознанные, слишком глубокие. Они смотрели на него без преданности пса, но спокойно и особой нежностью. В них читался немой вопрос, на который не было ответа пятнадцать лет. Она двинулась бесшумно, плывя по каменному полу. Походка была словно гибкой силой, смертоносной грацией. Подошла и ткнулась массивной головой ему в бедро. Нежно. Почти как домашняя кошка, ищущая ласки. Только вес напоминал о реальности – это было существо, способное свалить оленя и прокусить голову василиску. Снейп замер; худощавая фигура, такая статная в своей аскетичной строгости, на мгновение дрогнула изнутри. Не физически. Это была боль. Острая, как кристалл льда, пронзающий грудину, чуть левее сердца. Знакомая боль. Старая. Как сам этот ритуал. Он опустил руку – длинную, бледную, испещренную шрамами и чернильными пятнами – и коснулся пространства между ушами кошки. Шерсть под пальцами была невероятно густой, прохладной, пахнущей ветром, снегом и... почти неуловимо человеческим, что сводило с ума. Её имя он теперь редко произносил даже в мыслях. Та, с кем могло бы сложиться... иначе. Если бы не долг. Не жертва. Не война, оборвавшая все "если бы" одним роковым выстрелом или проклятием в дыму битвы за Хогвартс. Редкий анимаг. Когда пыль сражения осела, нашли только это. Внутри снежного барса – хрупкий, теплящийся огонек души. Не целый, а …всего лишь осколок. Запертый в звериной форме, достаточно сильный, чтобы поддерживать жизнь тела, но слишком слабый, чтобы вспомнить себя человеком. Или слишком искалеченный при жизни, труп. Министерство, после трех лет его тюрьмы (не Азкабана, но места столь же мрачного – «Неолурк», не менее жестокого, но без дементоров, такая же тюрьма строгого режима для волшебников). Непостижимо верный Гарри Поттер все три года добивался его амнистии, сначала перевода в колонию, а потом и под надзор, убедив всех, что Снейп нужен министерству живым и невредимым. Тогда магическое сообщество и суд лишь посмеялись, но предложение приняли. Даже не подозревая, как сильно недооценивали тёмного волшебника и чуть не сгубили. Северус снял с их плеч тонну работы. Министерство приставило к нему ирбиса. "Охранник и компаньон", – сказали с казенной вежливостью. "Живой символ вашего искупления". Гарри тогда стоял рядом; зеленые глаза с отголоском матери были полны надежды и странной веры в то, что это поможет. Что Снейп не сломается. Северус тогда, впервые за долгие годы, чуть не разрыдался на месте. Он видел её потерянную, не смышлёную, и что относятся к ней как к зверю. Этот унизительный ошейник. Снейп сжал веки и вдохнул через нос. И пообещал себе, что найдет способ освобождения. Ведь тёмный лорд смог вернуться из оного осколка своей души, почему…она не может? Снейп пробовал всё. Обращался к старым, грязным связям под риском собственной жизни. Ходил к Люциусу, чье влияние угасло, но знания оставались. Да и чистокровный маг сильно изменился после служения тёмному лорду. – Душа разорвана, Северус, – ответил Малфой после месяцев изысканий; его голос звучал необычно устало. – Второй осколок либо уничтожен, а скорее всего ушел в Небытие, куда не дотянуться. А может слился с чем-то другим. Найди то, с чем он слился, и, возможно... Но это безумие. Оставь. После стольких лет это словно пляска на костях. То что ты вернёшь, человеком уже не будет. – Вздохнул Люциус и провёл тонкими пальцами по рукоятке трости. «Оставить…» Это звучало как приговор. Пять лет назад Снейп сдался. Не потому что перестал искать, а потому что пути закончились. Стена отчаяния росла внутри; он смотрел в преданные глаза цвета океана и хотел бы разбиться об эти волны. Барси оставалась рядом, за 15-ть лет не постарела, даже не менялась. Как застывшее во времени напоминание былой возможности счастья. Она мурлыкнула, глубоко, гулко, как отдаленный камнепад в горах, и толкнулась головой в ногу. Вибрация прошла через его бедро в кости; Снейп вздохнул сдавленно. Рука автоматически продолжила движение, чесала за ухом, там, где шерсть была особенно шелковистой. Барси прикрыла ледяные глаза, подставляясь. Абсолютное доверие, какое-то даже детское. – Голодна? – спросил низким голосом, лишенным обычной язвительности, почти теплый в этой тишине. Она открыла глаза, посмотрела ему прямо в лицо. Отвела морду от его руки и мягко толкнула носом его колено, направляя к кухне. Охотилась сама – в горах, в долинах – и часто возвращалась с добычей: аккуратно придушенный заяц, еще теплый; молодой кабанчик, перекушенное горло; раз в сезон – косуля. Она укладывала трофей у порога и ждала. Смотрела своими человеческими глазами. Ждала, пока Снейп сделает то, что делали люди: разделает и приготовит. И хотя она ела сырое мясо только что убитого животного, но принесенное Им! Приготовленное Северусом – было особенным для неё, запертой в теле могучего ирбиса, хозяина снежных гор и лесов. Царя белой пустыни, совсем не одинокой песни при луне. Первые годы… Первые годы были адом. Видеть ее, в этой великолепной машине смерти, хрустящей костями принесенного зайца на полу его аскетичной кухни. Слышать влажный звук разрываемой плоти. Чувствовать теплый, медный запах крови, смешивающийся с запахом трав и камней. Он стоял, прислонившись к косяку; слезы – редкие, жгучие, соленые – беззвучно катились по впалым щекам, оставляя мокрые дорожки на вечной пыли его души. Это была Она…и Ею уже не было; осознание разрывало его пополам. Хрупкая надежда, за которую он цеплялся, таяла день ото дня, год за годом. И сейчас боль не ушла, просто притупилась. Стала фоновым шумом существования, как хроническая болезнь, похожая на шум моря за толстыми стенами. Он принимал ее дары. Брал нож, разделывал тушу с холодной, хирургической точностью: варил бульон, запекал мясо с горными травами. Барси сидела рядом, свернувшись могучим кольцом, следила голубыми глазами, мурчала гулко, успокаивающе. Он отламывал кусок, еще сильно тёплый, протягивал ей. Большая кошка брала аккуратно зубами, не задев тонких пальцев. Ночью ирбис приходила к нему. Забиралась на широкую, жесткую кровать. Ложилась рядом, огромная, теплая громада. Северус поворачивался, обнимал за мощную шею, уткнувшись лицом в невероятно густую, холодящую шерсть. Она клала тяжелую голову на подушку или на свои лапы и начинала мурлыкать. Вибрация заполняла постель и всю комнату, словно колыбельная на древнем языке. Глубокий, ритмичный гул. Как мотор корабля в спокойном море. И это мурлыканье… Оно отгоняло кошмары. Запирало дверь перед лицами Волан-де-Морта, криками умирающих, холодом тюрьмы. Взглядами посторонних людей, что осуждали и делали ему вечных мук. Мурлыкание было якорем в бурном море памяти. Единственным теплом в его вечной зиме. Снейп смотрел в ее светло-голубые глаза сейчас, на кухне, где уже пахло горным воздухом, принесенным ею с охоты. Барси смотрела понимающе. Как будто знала о звонке. Знала о нависшей опасности и тревоге и принимала, как часть его ноши. – Позже, – сказал тихо, проводя ладонью по мощному загривку ирбиса. – Сейчас работа. Барси медленно моргнула, ткнулась холодным носом в ладонь еще раз, развернулась и бесшумно скользнула обратно в коридор, растворившись в полумраке. Оставив его наедине с тяжелыми томами по оккультной онтологии, с призраками и с осколком души, который он носил в себе – не в шкуре барса, а в израненном сердце. И оба осколка – ее и его собственный – тихо ныли в предчувствии новой тьмы, которую ему предстояло изучить, как патологоанатом изучает чумную язву. Чтобы спасти тех, кто попал в ловушку. Ради искупления, которого никогда не будет достаточно. Чтобы вернуться к теплоте мурлыканья в холодной постели