Часть 10. Шопинг

31 марта 2020 г. Юг Москвы, 11:30. Илья Петров Урал исчез за поворотом, оставив после себя только эхо выстрелов и запах пороха, который, наверное, просочился даже через закрытые окна. Мы втроём прилипли к подоконнику, как мухи к стеклу, не в силах оторваться. Двор опустел – ни зомби, ни людей, только разбитая легковушка с открытой дверью и лужа крови, которая уже начала подсыхать на солнце. Ветер шевелил обрывки пакетов у мусорок, и где-то вдалеке, за домами, послышался одиночный выстрел – сухой, как хлопок. – Они увезли своих, – прошептала Алина, всё ещё смотря во двор. – А нас? Мы кто для них – расходный материал? Я не ответил. В голове крутилась мысль о родителях в Липецкой области. Достал телефон связь еле держалась, одна палочка. Набрал маму. Гудки... длинные, бесконечные. Потом – "Абонент временно недоступен". Папа то же самое. Сердце сжалось, как кулак. Они уехали пару дней назад, чтобы проведать родственников . А теперь... что там, в деревне? Те же твари? Или хуже? Или их там еще нет? – Давай я попробую, – сказал Женя, выхватывая свой телефон. Он набрал отца – тот в командировке где-то под Питером. Гудки, тишина... – Блин, никто не берёт. Может, сети глушат? Алина кивнула, её глаза были красными – не от гриппа, а от слёз, которые она сдерживала.. То же дерьмо, она попыталась позвонить "Связь прервана". Мы сидели на кухне, уставившись в экраны, как в пустоту. Телеграм всё ещё работал у: сообщения от незнакомых людей – "Помогите, в подъезде зомби", "ТЦ Варшавский – мясорубка", "Военные стреляют по всем". Но родные молчали. Это убивало сильнее, чем вид зомби во дворе. Что если они... нет, не думать. Просто сети перегружены, вот и всё. – Слава хотя бы ответил утром, – буркнул я, чтобы разрядить тишину. – Может, помощь придёт. Захар? Ну или Слава не бросят же. Но в голосе не было уверенности. Женя курил у окна – он нашёл пачку в шкафу родителей, – пуская дым в форточку. Алина варила чай, но руки дрожали. 31 марта 2020 г. Юг Москвы, 12:00. Евгений Козлов Чай остыл, никто не пил. Мы по очереди дежурили у окна, а двое других тыкали в телефоны, пытаясь дозвониться. Я набрал отца раз десять – ничего. Вспомнил, как он звонил, ругался на пробки в Питере. А теперь – тишина, а может... Блин, не думать. Но внутри всё кипело. Друзья – это одно, а семья... За окном двор ожил снова. Из-за угла выползла старуха – соседка с третьего этажа, баба Нина, которая всегда кормила голубей. Только теперь она не кормила. Шаталась, как пьяная, платье в крови, лицо серое, глаза мутные. Она остановилась у той легковушки, понюхала воздух и зарычала – низко, гортанно. Потом полезла внутрь машины, через разбитое окно. Хруст, чавканье. Мы отвернулись. – Ещё один, – прошептал я. – Они из домов выходят. Скоро весь двор кишеть будет. Алина села на пол, обхватив колени. – Может, – эхом отозвался Илья, но голос был пустым. Он снова набрал родителей – гудки, обрыв. – Тоже свалим. Или ждём пока твари дверь выломают? Я выглянул в окно – баба Нина вылезла из машины, жуя что-то красное. Отплюнулась и зашаталась к нашему подъезду. остановилась куда то смотрела, как-будто зафиксировалась Мы переглянулись. 31 марта 2020 г. Юг Москвы, 14:00. Илья Петров К полудню нервы были на пределе. Мы жрали бутерброды механически, не чувствуя вкуса. Телеграм показывал апокалипсис: видео из Шереметьево. Правительство эвакуирует элиту в бункеры. Официоз по телеку: Ситуация стабилизируется, говорят о вводе карантина, что твари не пройдут. Введутся страшные дебаты по тв что народ нужно разружить или наооборот разружить точнее цирк. Н ценные советы уже во всю говорят. Оставайтесь дома, держить квартиру под замком. Если видите укушенных избегайте их. Также Что ззаражены могут быть не только люди, но и собаки, крысы, вороновые . -Никто не берёт трубку, – сказала Алина тихо, её голос дрожал. – Мама, папа... Что если они пытались дозвониться, а мы... – Не каркай, – огрызнулся Женя, но сам был бледным. Он снова набрал – ничего. – Москва тонет. Я выглянул: баба Нина исчезла видимо кудато отковыляла. Но из соседнего дома донёсся крик – короткий, оборванный. Потом тишина и несколько длинных автоматных очередей Двор пустел, но угроза росла. Еды было немного, вода еще была, но на долго ли?. Сидеть – значит, ждать, пока твари накопятся или помощь не придёт. А если не придёт? – После обеда выходим, – сказал я вдруг. Все замерли. – К "Пятёрочке". Еды наберём, может, что полезное найдём. Аптека рядом – лекарства, батарейки. Сидеть тут сдохнем от голода или от них. Соберем еды как можно больше, а потом завтра после обеда прорваться попробуем. – Ты сдурел, Илюха? – Женя аж бутерброд выронил, уставившись на меня, будто я предложил прыгнуть с крыши. – Выходить? Сейчас? Мы только что видели, как баба Нина жрала кого-то в тачке! А если их там десяток? Бита, молоток, топорик – это смех, а не оружие! Алина кивнула, прижимая топорик к груди, словно он мог её защитить. – Жень прав. Утром один был, теперь трое, а к вечеру… Мы даже до «Пятёрочки» не дойдём. Лучше сидеть и ждать. Может, военные вернутся. Я встал, прошёлся по кухне, молоток тяжело болтался в руке. – А если не вернутся? Москва тонет, патроны кончаются, дезертиры. Еды на пару дней – и всё. Вода кончится, свет вырубят. Сидеть – верная смерть. Медленная. А в «Пятёрочке» консервы, вода, батарейки, может, ножи получше найдём. Аптека рядом – антибиотики, бинты. Быстро туда-обратно, пока светло и их мало. – Мало? – Женя фыркнул, тыкая пальцем в окно. – А если в магазине кто-то заперся и тоже заражённый? Или мародёры? Мы втроём, без стволов – мясо. Алина закусила губу. – Я боюсь. Сердце колотится. Но… ты прав. Еды мало. Что жрать будем? Сухари? А вода? Вчера ещё нормально, а завтра… И родные не отвечают. Может, в магазине связь лучше поймает. Мы замолчали. Женя курил вторую сигарету, дым ел глаза. Алина теребила топорик. Я смотрел в пол, крутя молоток. Страх грыз изнутри зомби, кровь, рычание. Но голод и неизвестность пугали не меньше. – Ладно, – буркнул Женя наконец. – Но только если тихо. Разведка. Если увидим больше трёх валим назад. И оденемся, так что бы не прогрызли. Тепло, чтоб не мёрзнуть, и чтоб не цапнули. Я кивнул, чувствуя, как внутри что-то отпустило. – Договорились. После обеда, в 14:40. Светло ещё. Маршрут: двор, мимо мусорок, прямо к «Пятёрочке». 200 метров. Быстро. Алина выдохнула. – Я боюсь. Но согласна. Лучше попробовать, чем сдохнуть здесь. Решение принято – спор угас, но страх никуда не делся. Мы начали готовиться, как к рейду в ад. Я перерыл шкафы родителей: нашёл старую кожаную куртку отца – тяжёлая, но плотная, влезла поверх свитера. Шарф намотал на шею. Руки в перчатках – рабочие, толстые. Молоток за пояс, рюкзак пустой на спину – для добычи. Алина оделась в мою старую пуховку – до колен, капюшон большой. Джинсы заправила в ботинки, шарф до глаз. Топорик в руку, как продолжение. – Если цапнут за ногу – отобьюсь, – сказала она, но голос дрожал. Женя в свою синюю куртку с капюшоном – свою любимую, с логотипом какого-то бренда. Натянул поверх толстовки, капюшон на голову, завязал тесёмки. – Чтоб морду не видели, – буркнул он. – И тепло. Бита в руку, нож в карман. Рюкзак на плечи. Мы стояли в коридоре, как солдаты перед атакой. Маски на лица – от "гриппа", но теперь от вони и крови, хотя защита так себе. Я проверил дверь – диван отодвинули, но наготове. – Правила, – сказал я тихо. – Идём цепочкой: я впереди с молотком, Женя сзади с битой, Алина в середине с топором. Не шуметь. Если зомби ,обходим и избегаем, выбора нет бьём в голову, сразу. Если много – бегом назад. Не геройствовать. Главное – еда и выжить. Женя кивнул, капюшон скрывал глаза. – Если нарвёмся – я прикрою. Но, блин, страшно. Алина сжала мою руку. – Пошли. Пока светло. Мы переглянулись последний раз. Сердца колотились, как барабаны. Дверь скрипнула – и мы шагнули в подъезд, прижимаясь к стене, как тени. Открыли дверь Воздух был холодный. Двор казался шире, чем обычно – пустой, но полный угрозы. Я шёл первым, молоток в правой руке. Женя замыкал, бита на плече. Алина – между нами, топорик наготове. Первый зомби появился сразу. Баба Нина. Она стояла у мусорки перед подьездом, спиной к нам,её нога сияла страшного видом укусом. Я поднял руку стоп. Мы замерли. Она не слышала. . Я кивнул – вперёд, тихо. Обходим по дуге, вдоль ограды. Шаг. Ещё шаг. Сердце колотится так, что, кажется, она услышит. Но нет. Она рыгнула и пошла в другую сторону, к дороге. – Вперёд, – шепнул я. Мы проскочили мимо урны. Под ногами хрустнула ветка – я наступил на неё. Звук как выстрел. Баба Нина дёрнулась, повернулась. Глаза мутные, рот в крови. – Бежим! – выдохнул Женя. Мы рванули. Не оглядываясь. 50 метров до угла дома пока бежали видели валяющегося на земле зомби, девушку с изрядно переломаной спиной, она видимо упала с высоты и ели ели ползала, увидев нас она неспеша поползла к нам, но она нам не опасна. Нина зарычала, но медленно пошла к нам не догняла. Мы влетели за угол, прижались к стене. Дышали, как после марафона. Мы не стали бежать дальше сердце колотилось, но силы надо было беречь. Прижались к стене, подождали, пока баба Нина отстанет, и двинулись дворами, между домами, где тень и узкие проходы, но и обзор получше. – Тихо, – шепнул я. – Не по прямой. Обходим. Женя кивнул, капюшон сполз на глаза. Алина держалась за мой рукав. Первый двор. Пусто.В далеке пару тварей, но тихо. Второй. Маленький пекинес. Шерсть свалявшаяся, бок разодран до рёбер, глаза мутные. Он сидел в грязи рядом с дорогой поводок валлся рядом, он молча стоял на 3-х лапах и смотрел на площадку. Когда мы подошли, повернулся к нам коротконого, неуклюже поплелся. Я оттолкнул Алину, Женя махнул битой как клюшкой – пёс отлетел в кусты,безвучно, лишь звук поломанных костей. – Животные тоже, – выдохнула Алина. – Блин… Мы прошли дальше. Третий двор. Двое зомби мужик в пиджаке и женщина в спортивной одежде для пробежки. Шатались у подьзда. Мы обошли по краю, пригибаясь за машинами. Они не заметили. Четвёртый. Ещё один – пацан лет десяти, лицо в крови, нога вывернута. Полз по асфальту. Мы обошли его стороной – он тянул руки, но медленно. – Не смотри, – сказал я Алине. Наконец, магазин. Тот, что ближе к прудам. Дверь нараспашку, свет внутри мигает. Но у входа – толпа Десятка два. Шатаются, рычат, жрут кого-то на земле. Кровь по всему крыльцу. – Нет, – прошептал Женя. – Не пройдём. Я кивнул. Развернулись. Тихо. – Следующий, – сказал я. – Тот, что в соседнем доме. Может, там чище. Обошли кругом дом, что бы не нарваться на зомби . Второй магазин. Меньше, уютнее. Дверь закрыта, но перед ней – один зомби. Бывший охранник, в форме, с разорванным горлом. Стоит, шатается, нюхает воздух. – Один, – сказал Женя. – Можем… – Нет, – оборвала Алина. – Внутри неизвестно сколько. А если он нас заметит – шум. Я посмотрел на часы. 14:45. Свет ещё есть, но нервы на пределе. – Домой, – сказал я. – Хотя бы КБ проверим. На первом этаже. Под нами. Мы развернулись. КБ на Бесединском шоссе выглядело мёртвым, как весь район: фасад в грязи и пыли, вывеска «Красное & Белое» висела криво, одна буква отвалилась, болтается на ветру. Красная вывеска ещё горела, хотя внутри было темно. На стеклянной двери была вывеска жирная надпись маркером: «ВНУТРИ ЗОМБИ». – Опять это, – буркнул Женя, прижимаясь к стене у входа. – Кто-то явно хотел отпугнуть. – Или предупредить, – сказала Алина, но уже приглядываясь. – Смотрите: решётка не опущена. Только дверь на замке. И ключ торчит изнутри. Я выглянул в окно, а там лишь стопки с разными банками и бутылками. и пустата.Лишь фидно стопку ключей вставлиных в дверь. – Если там твари, – прошептал Женя, – то почему тихо? Ни рычания, ни стука. – Может, врут, – сказал я. – Полки через окно видно – целые. Бутылки стоят. – А если за дверью засада? – Алина сжала топорик. – Тогда валим. Но ключ внутри – значит, кто-то закрылся и… не вышел. Мы переглянулись. – Голосуем, – сказала Алина. – Я за. Лучше рискнуть, чем голодать. Женя выдохнул. – Ладно. Но если что – я первый бью. Женя встал на стрёме, бита наготовку. Я к двери. Алина за мной. Сначала окно. Ударил молотком по стеклу в двери – стекло хрустнуло, удар-удар-удар осыпалось внутрь. Запах – своеобразный, но пахло гилью не как от зомби, плюс вперемешку с запахом типичного магазина – Ключ, – шепнул я. Протянул руку в дыру. Пальцы нащупали холодный металл. Ключ в замке. – Поворачивай, – выдохнула Алина. Щёлк. Дверь поддалась. Запах ударил – тяжёлый, сладковато-гнилостный, будто кто-то оставил мясо в тепле на неделю. Но не свежий: кровь уже засохла, превратившись в чёрную корку на полу, и даже мухи не гудели. Внутри только гул холодильников. Лампы под потолком мигали тускло, отбрасывая тени на ряды бутылок.Два тела. Первое – работник. Молодой парень, лет двадцати пяти, в красной униформе «К&Б». Лежал лицом в пол, руки раскинуты, как будто пытался уползти. Затылок – дыра размером с кулак, края вывернуты наружу, мозг вытек и засох в луже. На полу рядом – гильза от дробовика. Второе – полицейский. Майор, форма мятая, погоны чистые в ошметках мозгов. Сидит у кассы, спиной к холодильнику с пивом. Голова откинута назад, половина черепа снесена. Кусок челюсти висит на коже. Помповое ружьё – лежит у него на коленях, ствола на полу. Правая рука укус. Два глубоких следа зубов, кожа разорвана, мясо почернело, вены вздулись фиолетовыми жгутами. Запястье опухло, как шар. На форме – значок «МВД», потемневший от крови. На полу рядом патронташ с патронами. И записка, придавленная им: «Эта гнида меня Укусила. Не ждите. Добейте, если не убью себя сам. Патроны – вам.» Запах висел под потолком, как густой туман, но уже не рвал ноздри — просто напоминал: здесь умерли. – Майор, – выдохнула Алина, присев рядом с полицейским. – Он… продавца добил, а потом себя. – Записка, – Женя поднял бумажку, поднёс к свету. – «Эта гнида меня укусила… Патроны – вам». Я присел на корточки у работника. Униформа вся в крови, но карманы целы. – Обыщем, – сказал я. – Брезгливо, но надо. Алина отвернулась. Женя кивнул. Полицейский. Я осторожно оттянул кобуру на поясе. ПМ – пистолет Макарова. Холодный, тяжёлый. Два магазина в подсумке – по 8 патронов каждый. – Женя, – я протянул ему. – Ты стрелял на сборах. Он взял, щёлкнул затвором, проверил. – Заряжен. Один в патроннике. Работник. В кармане – ключи от кассы, пачка сигарет, зажигалка. Ничего полезного. Ружьё. ИЖ-81 лежал у майора на коленях. Я поднял. Приклад тёплый. Один патрон в магазине – красный. Патронташ на поясе – пять красных, два синих. – Беру, – сказал я. Вставил патрон в магазин. Щёлк-щёлк. Затвор встал. – Тяжёлое, – заметил Женя, глядя на ПМ. – Но лучше, чем бита. – Теперь мы не голые, – сказал я. Алина встала. – Полки, – тихо сказала она. – Давайте быстрее. Мы разошлись. Мы разошлись по магазину, как тени в полумраке: Алина к полкам с консервами и водой, Женя к энергетикам и сигаретам, я — к кассе, где валялись батарейки, зажигалки и пачки чипсов. Ружьё висело на плече, тяжёлое, но успокаивающее — теперь мы не просто мясо с молотками. ПМ у Жени, дробовик у меня. Патроны в кармане куртки отцовской, холодные, как лёд. Заполняли рюкзаки молча, только шорох пакетов и гул холодильников. Алина сунула мне банку тушёнки — «На, Илюха, это тебе» — и улыбнулась впервые за день, но улыбка вышла кривой, как трещина в стекле. Женя нашёл ящик пива, но оставил: «Не до праздника». И тут — звук. Сначала тихий, как скрежет металла по асфальту, потом громче: двигатель. Машина. Остановилась прямо у входа, двери хлопнули. Голоса — грубые, с матом, смех. Двое, минимум. — Бля, прячемся! — прошипел я, сердце ухнуло в пятки. Женя нырнул под прилавок, как ящерица, ПМ в руке, глаза огромные. Алина метнулась в зал, за стеллаж с вином — тень проглотила её. Я рванул за угол, к холодильникам с пивом, прижался спиной к холодному металлу, ружьё на изготовку. Палец на спуске, дыхание — через раз. Дверь скрипнула. Шаги. Тяжёлые ботинки по стеклу. — Эй, суки! — заорал один, голос хриплый, как наждак. — Выходите, или мы всё заберём! Очередь в потолок — тра-та-та-та! Лампы взорвались искрами, штукатурка посыпалась на пол, как снег. Запах пороха ударил в ноздри, смешался с вонью засохшей крови. Я выглянул из-за угла — мельком. Двое. Один с автоматом коротким, АКСУ, другой с дробовиком, MP-133. Кожанки, лица красные, глаза бешеные. Мародёры. Не военные, не полиция — просто гопники с пушками. - Никого! - крикнул автоматчик, шагая по коридору, ботинки по стеклу. - Пусто, Шульц! Как в могиле! Заржал, вскинул автомат и дал очередь по полкам — тра-та-та-та! Бутылки лопнули, водка хлынула рекой, коньяк стекал по стойке, как кровь. Запах спирта ударил в голову. — Ха! Джекпот! — заорал тот, что с дробовиком. Я сжал ружьё так, что костяшки побелели. Они шли прямо к кассе. К Жене. — Валим кассу, — сказал первый. И тут Я не выдержал. Только увидев рожу лысого с ружьем. Хорошо, что я уже загнал патрон в ствол БАХ! Выстрел оглушил. Дробь из ружья. Пуля вошла в голову . -Шульц — я услышал, как второй заорал его имя. Голова лопнула, как арбуз, кровь брызнула на стену, куски мозга на пол. Тело рухнуло, как мешок. Второй — замер. Глаза выпучены. — Шульц! — заорал он. Женя Высунулся из прилавка всклокоченный выстрелил — мимо, пуля ушла в стену. Я рванул из укрытия, ружьё к плечу. — Стой! — крикнул я, но голос сорвался. Вован побежал. К двери. АКСУ мудака выскользнул из рук, упал в кусты. Я выстрелил — БАХ! Дробь разнесла дверной косяк, стекло посыпалось. Алина выскочила из зала, топорик в руке, я её остановил. Вован выбежал на улицу. Я побежал за ним, ружьё наготове. Женя за мной, ПМ в руке. Вован упал. На колени. Кровь хлестала из груди — моя дробь? Или Женина пуля? Не важно. Он кашлял кровью, глаза стекленели. — Бля... — прохрипел он. — Не так... Я стоял над ним, ружьё опущено. Сердце колотилось, как молот. — Ты... — начал я, но не знал, что сказать. Он смотрел вперед.Я не видел его лица. Выстрел. Потом голова раскрывшаяся как цветок упала. Мёртв. Мы стояли в тишине. Только ветер гонял пустые бутылки по асфальту. Алина вышла, бледная, как мел. — Илья... — прошептала она. — Мы... убили. Я кивнул. Глотнул воздуха. — Они бы нас. Мы вылетели из «Красного & Белого» с рюкзаками, набитыми под завязку: консервы, вода, батарейки, ножи. Патронташ от помпы на плече, ружьё в руках. ПМ у Жени. Алина с Битой. Ноги несли сами. Мародёры остались позади, но в голове крутилось: мы убили людей. Двор встретил ветром. У подъезда ползла переломанная девка – спина выгнута, ноги волочились, рука тянулась. Глаза мутные. – Не смотрите, – буркнул что бы друзья услышали вскинул ружьё. БАХ! Дробь оторвала руку по локоть. Она даже не завыла, что говорить про попытку встать. – В подъезд! – крикнул я. Баба Нина вынырнула из-за мусорок. Я выстрельнул первый дробью вышибив ей все кишки она лишь облакотилась в очень неудобной позе об мусорку, а Потом контрольный в голову, в фарш Мы рванули к двери. И тут – треск, будто весь дом раскололся сверху. Из окна одного из подъездов вырвалось оно. Не выпрыгнуло – вырвалось, как демон из ада, пролетев вниз в клубах пыли и осколков стекла. Приземлилось на четыре конечности с таким ударом, что асфальт взорвался паутиной трещин, куски бетона отлетели в стороны, а земля под ногами задрожала, как при землететрясении. Оно было не человеком. Не зомби. Это была ходячая мясорубка, вырвавшаяся из кошмара. Рост – два метра, но не просто высокий: гротескно раздутый, как будто тело взорвалось изнутри и продолжало расти. Кожа – не кожа, а разлагающаяся плоть, серо-зелёная, покрытая гнойными пузырями, которые лопались при каждом движении, выпуская жёлто-чёрную жижу, воняющую гнилью, мочой и серой. Местами кожа отслоилась, обнажив красное мясо, пронизанное чёрными венами, пульсирующими, как черви под кожей. Кости торчали наружу – рёбра, ключицы, позвоночник – выпирали, как шипы, покрытые слизью, и кровоточили чёрной кровью, которая шипела, испаряясь на воздухе. Голова – чудовищная. Череп деформирован, вытянут назад, как у рептилии, но с человеческими чертами, искажёнными до полного безумия. Челюсть – нижняя выдвинута на полметра, верхняя расколота, из трещин торчали зубы в три ряда: криво, остро, как у пираньи, некоторые сломаны, но остальные – идеальные треугольники, покрытые жёлтым налётом, кровью и кусками мяса. Пасть – от уха до уха, . Язык – длинный, раздвоенный, чёрный, как у змеи, высовывался на метр, капал слюной, которая разъедала асфальт, оставляя дымящиеся дыры. Глаза – два раскалённых котла ада, красные, без зрачков, но не просто светящиеся – пульсирующие, как сердце, излучающие жар, от которого воздух дрожал. Веки отсутствовали, глазные яблоки выпучены, покрыты плёнкой, из которой сочилась кровь. Когда оно моргало – не моргало, а глаза втягивались в череп и выкатывались обратно с хлюпаньем. Шея – отсутствовала. Голова сидела прямо на плечах, но плечи – два валуна мышц, лопающихся по швам, из которых выпирали костяные пластины, как у динозавра. Руки – не руки, а клешни: длинные, до колен, суставы вывернуты назад, когти – чёрные, загнутые, как серпы, длиной с локоть, с крючьями на концах, оставляющие борозды в бетоне. Пальцы – шесть на каждой руке, с перепонками, покрытые чешуёй, сосуды пульсировали под ними. Грудь – вздымается, как кузнечные меха, но не дышит – хрипит. Соски отсутствуют, вместо них – дыры, из которых вытекает чёрная слизь. Спина – горб, покрытый костяными шипами, как копья. Ноги – обратные суставы, как у зверя, бедра раздуты, икры – сплошные мышцы, ступни – лапы с когтями, пять пальцев, с перепонками, оставляющие кровавые следы. Кожа на ногах отслаивается, обнажая сухожилия, которые двигаются сами по себе. Рёв – не звук, а вибрация, проникающая в кости, разрывающая уши, от которого кровь пошла носом. Из пасти вырвался не пар, а чёрный дым, пахнущий смертью. Запах – не гниль, а концентрированная смерть: сладковато-кислый, как разлагающийся труп в кислоте, с примесью серы и металла. Движение – не бег, а прыжки: на четвереньках, спина изгибается, как у кошки, позвоночник хрустит, каждый прыжок – землетрясение. Когда оно повернулось, я увидел лицо – не лицо, а маску ужаса: кожа содрана на щеке, обнажив череп, глазница пустая, но глаз висит на нерве, качается, как маятник. – Бежим! – заорал я. Ноги подкосились. Ружьё выскользнуло, упало. Монстр рванул к нам – скорость нечеловеческая. Замешкался на секунду, врезался лапой в ружьё – хруст, ствол согнулся пополам, отлетел в кусты, искры и чёрный дым. – Внутрь! – Женя толкнул дверь. Мы ввалились в подъезд в последний момент. Дверь захлопнулась. БУМ! Первый удар – металл взорвался внутрь, вмятина глубиной . БУМ! Второй – петли устояли, дверь прогнулась, Третий –,в металический лист и такая же вмятина Мы побежали к квартире Монстр рычал, как адский зверь, крутился у входа, бил кулаками по стенам. Потом замер, понюхал воздух, голова дернулась к Москва-реке. Рёв – и рванул прочь. Топот, как гром, прыжки через машины, вой затихал вдали, оставляя за собой дым и запах смерти. Мы отползли к окну, прижались к стеклу. Смотрели, как оно несётся к реке – огромная тень, исчезающая за домами, оставляя за собой след – Что это было… – прошептала Алина, голос дрожал. – Мутация, – выдохнул Женя. – И ружья нет. Я подобрал патронташ. – Поднимаемся, – сказал я. – Баррикаду усилим. И думаем, как выбраться. Это только начало.