Глава 3 Уже не человек?

Боль ушла так же внезапно, как и пришла, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину. Я лежал на дешёвом ковре мотеля, и мир ощущался... неправильно. Слишком громко. Мерное гудение старого холодильника в углу, которое я раньше не замечал, теперь ввинчивалось в мой мозг, как сверло дантиста. Я чувствовал запах хлорки из ванной и застарелой пыли под кроватью с такой ясностью, будто нюхал их вблизи. Это был не просто слух или обоняние, это был сенсорный шторм, перегрузка. Я с трудом поднялся на ноги. Движение было слишком лёгким, слишком плавным. Не было привычной утренней скованности или усталости. Моё тело двигалось с холодной, выверенной эффективностью, словно хорошо смазанный механизм. Я сделал шаг и чуть не врезался в стену, не рассчитав скорость. Это было моё тело, но я им больше не управлял. Я был пилотом в чужой, незнакомой машине. Страх ледяной змеёй пополз по спине. Я медленно, почти крадучись, пошёл в ванную. Тусклый свет лампочки над раковиной казался ослепительно ярким. Я избегал смотреть на зеркало, боясь того, что увижу. Я включил воду, плеснул в лицо. Вода была ледяной, но моя кожа почти не отреагировала. Наконец, я заставил себя поднять голову. И увидел в зеркале незнакомца. Это всё ещё было моё лицо, но искажённое, испорченное, как картина, по которой прошёлся вандал. Мои тёмные волосы, которые всегда были такими, теперь пронзали две идеально симметричные, ослепительно-белые пряди у висков. Они не были похожи на седину. Они были абсолютно лишены пигмента, словно выжжены изнутри. Я дотронулся до одной — она была жёсткой и холодной на ощупь, как синтетическая леска. Это было клеймо. Знак собственности. Но хуже всего были глаза. Мой обычный карий цвет исчез. Радужка приобрела глубокий, тёмно-красный оттенок, словно тлеющие угли в темноте. Я вглядывался в них, и когда волна ужаса и ярости поднялась во мне, мне показалось, что краснота на мгновение вспыхнула ярче. Они реагировали на мои эмоции. Ещё одна цепь, ещё один механизм контроля. — Нет... — прошептал я отражению. — Нет! Ярость захлестнула меня. Ярость на Коллекционера. На мою беспомощность. На то, во что меня превращали. Я развернулся и со всей силы ударил кулаком в стену рядом с дверью. Я ожидал боли, хруста костяшек, чего угодно, что доказало бы, что я ещё жив, что я ещё чувствую. Раздался глухой треск гипсокартона, и мой кулак вошёл в стену почти по запястье. Но боли не было. Совсем. Ни малейшего отголоска. Я вытащил руку. Костяшки были целы, ни единой царапины. А в стене зияла дыра. И это было страшнее любой боли. Осознание того, что моё тело больше мне не принадлежит. Оно — инструмент. Оружие. И оно было модернизировано для эффективности, а не для жизни. Чувства, такие как боль, были признаны ненужной функцией и удалены. Я снова посмотрел в зеркало, на незнакомца с красными глазами и белыми прядями. Ужас ушёл, оставив после себя лишь холодную, звенящую пустоту. Коллекционер не просто отнял мою жизнь. Он отнимал мою личность, стирая меня и заменяя чем-то другим. И я понял, что единственный способ сохранить хотя бы осколки своего "я" — это принять правила этой чудовищной игры. Принять это новое тело. И использовать его. Я стоял посреди комнаты, глядя на дыру в стене и свою абсолютно целую руку. Холодный расчёт вытеснил панику. У меня встреча с Саймоном. Я не мог явиться к нему в таком виде. И я не мог вечно прятаться в этом номере. Нужно было действовать. Нужно было создать маску. Первый шаг наружу был шагом в другой мир. Мои новые чувства обрушились на меня всей своей мощью. Шум улицы был не просто гулом, а оглушительной какофонией, где я мог различить скрип тормозов конкретного автомобиля за два квартала, звон мелочи в кармане прохожего, даже учащённое сердцебиение пробегавшей мимо собаки. Цвета казались неестественно яркими, почти кислотными. Я видел трещинки на асфальте, узоры ржавчины на пожарном гидранте, каждую нитку в ткани пальто идущих навстречу людей. Мир превратился в перегруженный деталями, оглушающий хаос. Мне пришлось приложить усилие, чтобы заставить свой новый мозг фильтровать этот поток, чтобы не сойти с ума в первые же десять минут. Я шёл, низко натянув капюшон, стараясь двигаться плавно, по-человечески, а не с той хищной эффективностью, которую ощущал в своих мышцах. Моей целью был дешёвый магазин одежды на углу. Внутри пахло синтетикой и пылью, из динамиков лилась какая-то поп-песня. Я быстро нашёл стойку с головными уборами и снял простую чёрную шапку-бини. Процесс покупки превратился в испытание. Я подошёл к кассе, где сидела скучающая девушка-подросток. Я положил шапку на прилавок, избегая смотреть ей в глаза. Я боялся, что она заметит красноту в моих, даже сквозь очки. Боялся, что мои движения покажутся ей слишком выверенными, слишком быстрыми. Я протянул мятую купюру, и мне показалось, что мои пальцы неподвижны, как у манекена. Она, конечно, ничего не заметила. Равнодушно взяла деньги, отсчитала сдачу и уткнулась обратно в свой телефон. Для неё я был никем. И это было лучшим, на что я мог надеяться. Вернувшись в номер, я запер дверь и надел шапку, натянув её на лоб так, чтобы она полностью скрывала белые пряди. Это была первая часть маски. Теперь — глаза. Я сел на кровать и мысленно вошёл в интерфейс очков. Это было впервые, когда я использовал их не для анализа, а для обмана. Я нашёл меню настроек внешнего вида. Перед моими глазами проносились десятки вариантов оправ и фильтров. Солнечные очки? Слишком подозрительно для помещения. Яркие цветные линзы? Ещё хуже. Наконец, я остановился на самом скучном, самом неприметном варианте: тонкая металлическая оправа и почти прозрачные стёкла, как у обычных очков для коррекции зрения. Я активировал лёгкий фотохромный фильтр, который затемнял линзы ровно настолько, чтобы скрыть точный оттенок радужки, но не бросался в глаза. Закончив, я снова подошёл к зеркалу. Из него на меня смотрел… почти нормальный молодой человек. Уставший студент или аспирант в шапке и очках. Никаких белых прядей, никаких красных глаз. Монстр был надёжно спрятан. Но я-то знал, что он там. Я чувствовал его в неестественной силе своих мышц, в оглушающей ясности своих чувств, в холодной пустоте на месте, где раньше была боль. Университетский кампус был оазисом иной, чуждой мне реальности. Я шёл по ухоженным аллеям, окружённый голосами, смехом и жизнью. Студенты сидели на траве с книгами, спорили о политике у входа в библиотеку, спешили на лекции. На доске объявлений висели плакаты: приглашение на осенний бал, анонс антивоенного митинга, объявление о наборе в шахматный клуб. Каждый плакат, каждый случайный разговор был болезненным уколом, напоминанием о мире, полном планов и будущего. Мире, которого я был лишён и который скоро будет стёрт с лица земли. Я был призраком, бродящим по раю для обречённых. Я нашёл исторический факультет — старое, увитое плющом здание. В его тихих, прохладных коридорах пахло книгами и полированным деревом. Я шёл мимо портретов седобородых учёных, их строгие лица, казалось, изучали меня с подозрением. Наконец, я остановился перед нужной дверью. Простая деревянная дверь с медной табличкой: "Доктор Саймон Петриков". За этой дверью была моя цель. За этой дверью был человек, чью трагедию я знал наизусть. Я на мгновение замер, чувствуя себя самозванцем, актёром перед выходом на самую важную и самую лживую сцену в своей жизни. Я поправил шапку, убедился, что очки сидят плотно. Сделав глубокий вдох, я постучал. Дверь распахнулась почти мгновенно, словно он ждал за ней. На пороге стоял Саймон. Он был в той же одежде, что и в музее, но теперь его вид был ещё более измотанным. Под глазами залегли тёмные круги, волосы были всклокочены, а в глазах горел лихорадочный, одержимый огонь. Увидев меня, он выдохнул с таким облегчением, будто не дышал несколько часов. — Джейкоб! Вы пришли! Слава богу, я так надеялся... Входите, скорее, пожалуйста! Он практически втащил меня внутрь и торопливо закрыл дверь, будто боялся, что кто-то ещё войдёт. Его кабинет был отражением его разума — творческий, гениальный хаос. Стены от пола до потолка были заставлены книжными шкафами, стол был погребён под горами раскрытых фолиантов, распечаток, древних карт, исписанных его почерком. В воздухе витал густой запах кофе и старой бумаги. Единственным островком порядка была фотография на столе — улыбающаяся, красивая девушка в очках. Бетти. Якорь, который уже не мог удержать его корабль в бушующем шторме. — Я не спал всю ночь. Я снова её видел... корону. Она не отпускает меня. Я должен вам кое-что показать, я... — Саймон? Дверь снова тихо открылась, и в кабинет вошла та самая девушка с фотографии. Бетти. В её руках был бумажный пакет, от которого пахло свежей выпечкой. Она была одета в простое платье, её умные глаза были полны тревоги. Она проигнорировала меня, подойдя прямо к Саймону и положив руку ему на плечо. — Ты опять заперся здесь на всю ночь. Ты хоть что-нибудь ел? Я принесла тебе сэндвич. Ой... — она наконец заметила меня и смутилась, на её лице отразилось удивление. — Простите, я не знала, что у тебя посетитель. — Бетти, это Джейкоб! — с неуместным энтузиазмом воскликнул Саймон. — Тот специалист, о котором я тебе вчера рассказывал! Он... он понимает. Он может нам помочь. Бетти одарила меня вежливой, но очень прохладной улыбкой. Она внимательно осмотрела меня с ног до головы, её взгляд задержался на моей шапке, которую было странно носить в помещении, и на слишком тёмных, как ей, наверное, показалось, очках. — Специалист? — переспросила она, и в её голосе прозвучали стальные нотки. — Саймон, милый, мы же договорились, что ты поговоришь с доктором Эвансом. — Эванс — психотерапевт! — отмахнулся Саймон. — Он пропишет мне таблетки! А Джейкоб — историк, он понимает суть проблемы! Я оказался в центре их тихого, но отчаянного спора. Она пыталась вернуть его в реальный мир, мир врачей и логики. Он же видел спасение во мне — незнакомце, который подтвердил его самые страшные опасения. Я чувствовал себя хищником, застигнутым врасплох. Моя ложь теперь должна была выдержать проверку не только отчаявшегося учёного, но и любящей, напуганной женщины. А её взгляд был куда проницательнее. — Нет! Он должен видеть! — Саймон почти выкрикнул это, его голос сорвался от смеси отчаяния и одержимости. Он проигнорировал Бетти, его взгляд был прикован ко мне. — Вы должны увидеть, Джейкоб. Вы единственный, кто может понять. Бетти вздохнула, но не ушла. Она скрестила руки на груди и прислонилась к книжному шкафу, её взгляд был полон скепсиса и тревоги. Она осталась, чтобы наблюдать. Чтобы защитить Саймона, если потребуется. Я чувствовал себя волком, попавшим в одну клетку с ягнёнком и его бдительной матерью. Саймон тем временем лихорадочно разложил на столе содержимое папки. Это был не просто набор заметок. Это была карта его безумия. Десятки фотографий, сделанных под разными углами. Крупные планы золотой поверхности, испещрённой микроцарапинами. Макроснимки трёх рубинов, внутри которых, казалось, клубился тёмно-красный туман. Отдельные листы с аккуратно сделанными угольными копиями странных, неземных символов, выгравированных на внутренней стороне короны. И повсюду — листки, исписанные его мечущимся почерком. Слова "Эвергрин", "Гантер", "комета", "лёд", "желание", "безумие" были обведены по несколько раз. — Вот, — сказал он, указывая дрожащим пальцем на главный снимок. — Вот она. На глянцевой бумаге лежала золотая корона. Она выглядела одновременно и просто, и бесконечно древней. Три красных камня смотрели с фотографии, как три глаза, полные равнодушной, вековой злобы. Интерфейс моих очков беззвучно ожил, накладывая информацию прямо на фотографию. АРТЕФАКТ ОПОЗНАН: КОРОНА ЛЬДА И СНЕГА. УРОВЕНЬ МАГИЧЕСКОЙ ЭНЕРГИИ: ЭКСТРЕМАЛЬНЫЙ. БИОМЕТРИЧЕСКАЯ СВЯЗЬ С НОСИТЕЛЕМ: УСТАНОВЛЕНА. СТАДИЯ: НАЧАЛЬНАЯ. — Она говорит со мной во снах, Джейкоб, — бормотал Саймон, больше себе, чем мне. — Она показывает мне... конец всего. Я взял в руки один из листков с угольной копией символов. Я делал вид, что изучаю их, хотя и так знал их природу. — Эти символы... — медленно произнёс я, играя роль. — Они не принадлежат ни к одной известной рунической или протогерманской группе. Структура языка... она нелинейная. Почти математическая. Саймон с надеждой посмотрел на меня. — Да! Да, я тоже это заметил! Бетти не смотрела на фотографии. Она смотрела на одержимое лицо Саймона, и в её глазах была бездонная боль. Потом она перевела взгляд на меня. Её голос был тихим и умоляющим. — Пожалуйста, — почти беззвучно сказала она. — Скажите ему, что это просто старая вещь. Что он просто переутомился. Ему нужен отдых. Я почувствовал, как её мольба повисла в воздухе. Это был мой решающий ход. Я мог бы согласиться с ней, и она бы выставила меня за дверь, уводя Саймона к врачам. Доверие было бы потеряно. Я мог бы полностью поддержать Саймона, и она бы увидела во мне шарлатана, который усугубляет безумие её жениха. Я медленно положил листок на стол. Затем я поднял голову и посмотрел сначала на Саймона, потом прямо в глаза Бетти. Мой голос был спокойным, взвешенным и предельно серьёзным. — Бетти, я бы очень хотел сказать вам, что ваш жених просто устал. Честно. Но я не могу лгать, когда речь идёт о таких вещах. Это не "просто старая вещь". Я снова повернулся к Саймону, и в моём голосе появилась сталь. — Саймон, то, что вы нашли... чрезвычайно опасно. И вы были абсолютно правы, обратившись за помощью. Ваша интуиция вас не обманула. Бетти ахнула, прикрыв рот рукой. Саймон выпрямился, и в его взгляде появилась не только надежда, но и подтверждение его правоты. Я видел, как он полностью, без остатка, доверился мне. Теперь они оба смотрели на меня. Один — с отчаянной верой, другая — с нарастающим ужасом. Я больше не был гостем или консультантом. Я только что назначил себя главным экспертом по их личной катастрофе. И теперь они ждали, что я скажу дальше. Я замер на мгновение, оказавшись в перекрестье двух взглядов: умоляющего Бетти и полного отчаянной надежды Саймона. Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Моё следующее слово определит всё. Я медленно обошёл стол, взял в руки фотографию короны, делая вид, что изучаю её под светом лампы. Этот жест дал мне несколько драгоценных секунд и привлёк их внимание, заставив ждать моего вердикта. — Я вижу, что эта ситуация... разрывает вас на части, — сказал я, обращаясь к ним обоим. Мой голос был спокойным и взвешенным, голос эксперта, а не испуганного мертвеца. — И самое худшее в таких случаях — это неопределённость. Я положил фото на стол и посмотрел на Бетти. — Я понимаю ваше желание защитить Саймона. И часто самый простой диагноз — переутомление. Но я также вижу, что Саймон — не тот человек, который станет придумывать или преувеличивать. Его страх реален. И игнорировать его — опасно. Затем я повернулся к Саймону. — За свою карьеру я сталкивался с десятками "проклятых" артефактов. Вспоминается один случай в Александрии. Мы работали с ритуальным кинжалом, легенда о котором гласила, что он "пьёт" воспоминания. Люди, державшие его, жаловались на провалы в памяти. Оказалось, сплав металла при определённой температуре создавал инфразвуковые колебания, вызывающие дезориентацию. Мы нашли научное объяснение, но "ощущение" пустоты у тех, кто его держал, было абсолютно реальным. Эта выдуманная на ходу история сработала идеально. Она показала Бетти, что я ищу рациональные объяснения, а Саймону — что я верю в реальность его ощущений. — Но то, что вы описываете, Саймон, — я снова взял фото короны, — это другое. Гораздо сложнее. В вашей истории нет места для простого физического объяснения. — Я провёл час, листая его записи, задавая уточняющие вопросы: "Когда вы видите сны, вы чувствуете холод физически или это просто знание о холоде?", "Символы на короне светятся в темноте?". Наконец, я откинулся на спинку стула. — Ваши исследования бесценны. Но этого недостаточно. Фотографии и воспоминания — это лишь симптомы. Чтобы отличить психосоматическое воздействие от прямого внешнего влияния, мне нужен контакт с источником. Мне нужно провести замеры, понять его... частоту. Я должен увидеть корону вживую. Саймон тут же вскочил, готовый ехать домой. — Конечно! Прямо сейчас! — Нет, — мягко, но твёрдо остановил я его. Я посмотрел на их измученные лица и почувствовал укол почти настоящей жалости. — Не сейчас. Вы оба на пределе. Последнее, что вам нужно — это очередное потрясение сегодня. Я встал, давая понять, что разговор на сегодня окончен. Мой тон стал менее формальным, почти дружеским. — Я понимаю, что отнимаю у вас драгоценное время, — сказал я, и эта фраза прозвучала чудовищно иронично. — Так что вот что мы сделаем. Идите домой. Приготовьте ужин. Посмотрите какой-нибудь фильм. Попробуйте хотя бы на один вечер забыть об этой короне. Просто... будьте вместе. Они оба ошеломлённо смотрели на меня. — А вы? — тихо спросила Бетти. Её подозрительность, казалось, начала таять. — А я, с вашего позволения, останусь здесь ещё на пару часов, — небрежно ответил я, кивнув на заваленный бумагами стол. — Мне нужно в тишине проанализировать ваши записи. Создать предварительную модель воздействия на основе ваших воспоминаний, сопоставить с несколькими базами данных. Это требует концентрации. Мы встретимся завтра утром. У вас дома. И тогда посмотрим на эту вашу загадку со свежей головой. Это был идеальный ход. Я выглядел как заботливый профессионал, а на самом деле получал время и пространство для себя. Они, немного ошеломлённые, но явно благодарные за эту передышку, согласились. Когда они ушли, я остался один в кабинете Саймона, в самом сердце его рушащейся жизни. Тишину нарушало лишь тиканье старых часов на стене. Я дал им ещё один вечер мира. Возможно, их последний. Жестокий, сентиментальный жест, который Коллекционер счёл бы очередной слабостью. Но сейчас, стоя посреди чужой жизни, я чувствовал, что этот маленький акт обмана был самым человечным поступком, который я совершил с момента своей смерти. Маска была на месте. Можно было начинать представление.