... и одна удачная!

Я больше не могла выдерживать этого напряжения — ни физически, ни морально, ни эмоционально. Каждый их взгляд, каждое случайное, казалось бы, прикосновение сводили меня с ума, натягивая нервы как струны. Сегодня утром, наблюдая за паром, клубящимся из ванной, я поймала себя на мысли, что если Донмин ещё раз выйдет оттуда с полотенцем небрежно обёрнутым вокруг бёдер, или Мингю снова прижмёт меня к холодильнику, целуя шею, как вчера, — я просто брошусь на них, не думая ни о каких последствиях. Разум был на грани срыва. Поэтому я приняла единственно возможное решение: если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо — сделай это сама. Смысл этой поговорки обрёл новую, жгучую актуальность. С лёгким, почти неслышным треском электронный замок на моей двери поддался мастерку и тонкой проволоке. Я даже удивилась, насколько легко это вышло, словно он и ждал этого момента. Затем я отправила сообщение Мингю: "Загляни ко мне, хочу показать новое платье". Текст светился на экране, будто подливая масла в огонь моего плана. Донмин, проходивший мимо по коридору с книгой в руке, заметил мои приготовления — отвертку на столе, приоткрытую панель замка. Его губы дрогнули в понимающей, чуть ироничной ухмылке, но он лишь молча кивнул, его взгляд скользнул от инструментов к моему лицу, и он без лишних слов направился к выходу. Из них двоих он всегда был мудрее — интуитивно чувствовал, когда нужно отступить, дать пространство. — Закрой дверь. Сквозняк, — бросила я резко, даже не оборачиваясь, когда Мингю переступил порог моей комнаты. Мой голос прозвучал неестественно громко в тишине. Внутри бушевала буря. "Я делаю это. Боже правый, я действительно это делаю." Пальцы дрожали, но молния на моем новом, темно-синем платье расстегнулась с пугающей, обманчивой лёгкостью. Шёлк, холодный и скользкий, соскользнул с плеч с мягким, интимным шорохом. Мингю замер, услышав, как механизм замка на моей двери щёлкнул окончательно, наглухо запирая нас внутри. Его глаза, только что светившиеся ожиданием показа, расширились от неожиданности, дыхание мгновенно участилось, грудь заметно вздымалась под тонкой тканью рубашки. — Ты... — его голос сорвался на полуслове, застряв в горле. Он выглядел абсолютно ошеломлённым. "Это хорошо? Плохо? Почему он просто стоит, как вкопанный?" — Я устала ждать, — прозвучало из моих уст гораздо жёстче и резче, чем я планировала, перекрывая внутренний вопль. "Да. Именно так. Хватит бесконечно анализировать. Хватит изводить себя ожиданием. Пора действовать." Платье окончательно сползло на пол, образовав вокруг моих ног темную лужу ткани. В комнате воцарилась гнетущая тишина — настолько глубокая, что я отчетливо слышала, как бьётся его сердце, учащенно и гулко. И тогда он перестал думать. Его руки, сильные и решительные, обхватили меня с такой стремительной силой, что у меня мгновенно перехватило дыхание. Губы прижались к моему обнажённому плечу, оставляя на коже горячие, влажные следы поцелуев. Я невольно застонала, чувствуя, как по всему телу, от макушки до кончиков пальцев ног, разливается густая, всепоглощающая волна жара. — Ты уверена? — его шёпот, низкий и хриплый, обжёг кожу у самого уха, смешавшись с горячим дыханием. Но я уже вела его к кровати, мои пальцы судорожно впивались в мышцы его плеч, не оставляя сомнений в моем намерении. "Нет. Да. Черт возьми, хватит уже спрашивать!" Внутренний монолог был яростным. Когда мы упали на прохладные простыни, я наконец-то перестала слышать навязчивый, осуждающий голос разума. Осталось только это — его твердые руки, исследующие мое тело, его жадные губы, его тело, тяжелое и желанное, сливающееся с моим в едином порыве. И непреложное понимание — назад дороги нет. Переход Рубикона завершен. Если ночь с Донмином напоминала выверенную симфонию — где каждый аккорд был тщательно просчитан, а паузы создавали идеальное, томящее напряжение, то с Мингю... Это был чистый, необузданный бунт. Дикий, неукротимый джазовый джем, где ритм то едва теплился в звенящей тишине, то обрушивался сокрушительным шквалом чувств, сметая все на своем пути. К рассвету я лежала, распластавшись, как морская звезда, выброшенная яростным штормом на берег — совершенно изможденная, с солёным привкусом пота и поцелуев на губах, но с невольной, блаженной улыбкой, застывшей на лице. Его присутствие ощущалось буквально каждой клеточкой моего существа — губы, скользящие по чувствительной шее, ладони, большие и жаркие, оставлявшие невидимые, но отчетливо чувствуемые следы, горячее дыхание, обжигающее кожу. Его прикосновения были то нежными, как первые капли весеннего дождя, то внезапно обжигающими, как открытое пламя. Я извивалась под его ладонями, позволяя ему поклоняться моему телу, как величайшей святыне. А он... Он не просто любил - он безраздельно захватывал, решительно завоёвывал. Каждый сантиметр моей кожи методично превращался в его владения, каждую чувствительную точку он отмечал властным поцелуем, словно первооткрыватель, водружающий флаг на вновь обретенной земле. Когда он вошёл в меня, я уже горела. Его первый толчок вырвал из моих губ стон, который, казалось, эхом разнёсся по всей комнате. Я рассыпалась, как льдинка на раскалённой сковороде — моментально, безвозвратно, с шипящим звуком, за которым последовало блаженное молчание. Мы взлетали по спирали наслаждения, где каждый новый виток был круче предыдущего. Его руки сжимали мои бёдра так крепко, что наутро остались следы. "Ещё!" — хрипела я, когда волна немного отступала. И он давал. О, как он давал! Глубоко, сильно, с той первобытной яростью, от которой сводило живот. Каждый толчок отдавался барабанной дробью в висках, ускоряя пульс до бешеного ритма. Когда оргазм накрыл меня, это было похоже на вспышку сверхновой — ослепительно, всепоглощающе, с ощущением, будто моё тело рассыпалось на миллиард звёзд. На секунду, кажется, я даже потеряла сознание — мир пропал, осталось только белое ничто и пульсация в висках. Но... Это было лишь прелюдией. Когда за окном уже заалели первые полосы рассвета, окрашивая комнату в розовые тона, я, совершенно обессиленная, взмолилась: — Всё, хватит... Пожалуйста... Он медленно отодвинулся, его взгляд, темный и удовлетворенный, медленно облизнул меня с головы до ног, а затем кончиками пальцев он провел по моей щеке, оставляя мурашки: — Спать? Я лишь изнеможенно прикрыла налитые тяжестью веки, не в силах даже кивнуть. К полудню Донмин, видимо, устав ждать, аккуратно взломал замок. Мы с Мингю спали глубоким, тяжелым сном, сплетённые в нелепый, но крепкий узел конечностей, одеяло бесформенной кучей съехало на пол. Донмин застыл в дверях, скрестив руки на груди, его взгляд скользнул по комнате, по разбросанной одежде, по нам. Потом он громко, нарочито громко кашлянул — так, что я невольно подняла тяжелую голову с плеча Мингю, щурясь от света: — Ну что, теперь моя очередь? — в его обычно уверенном голосе прозвучала редкая неуверенность, но во взгляде, устремленном на меня, явно читался знакомый азарт, смешанный с вопросом. Я простонала, инстинктивно пряча разгоряченное лицо на груди Мингю, чувствуя, как по щекам разливается краска: — Точно не сегодня. У меня болит абсолютно всё. Даже те мышцы, о существовании которых я раньше даже не подозревала. Мингю, проснувшийся от шума, самодовольно обнял меня крепче, его голос был хриплым от сна: — Зато теперь ты знаешь. Донмин прищурился, явно что-то вспоминая, уголки его губ дрогнули: — Как тогда после музея медиаискусства? Тоже клялась "никогда больше"... Я покраснела до самых корней волос и, недолго думая, швырнула в него ближайшей подушкой, которая мягко шлепнулась ему в грудь: — Заткнись. — прозвучало слишком громко, выдавая мое смущение. Но они оба только переглянулись и ухмыльнулись — одной из тех их фирменных, понимающих ухмылок. Они знали. Знали, что это только самое начало новой, непредсказуемой главы. Позже Донмин набрал огромную ванну с ароматной пеной. Мингю, не спрашивая, бережно подхватил меня на руки и отнёс в ванную. Когда я, сидя в теплой воде, не смогла поднять уставшие руки, чтобы помыть голову, Донмин, стоявший рядом, просто предложил: Давай помогу... "Без условий". Но его пальцы, намыливающие мои волосы, явно и не без удовольствия отклонялись от курса, скользя по шее и плечам. А днём Мингю, будто демонстрируя трофей, носил меня по квартире на руках, нарочно прижимая к своей груди, его шаги были умышленно тяжелыми: — Тебе нужен полный покой и отдых, — говорил он с преувеличенной заботой и многозначительной ухмылкой, от которой я пылала от стыда, но сил сопротивляться его настойчивости уже не было. А потом пришло сообщение от Лиджон. Телефон завибрировал на столе: "Поздравляю! Но, дорогая онни, я тут случайно услышала (не специально, просто мимо проходила, да), и у меня вопрос: это Мингю так хорошо владеет языком, или ты просто забыла, как надо дышать? P.S Кстати, если Мингю вдруг сломается, у тебя есть ещё Донмин! Как повезло, да?" Боми же просто "скромно" написала, что готовит сюрприз и устроит фейерверк. Правда, я так до конца и не поняла, в чью же конкретно честь. Лидж... Я мысленно закатила глаза, ощущая, как знакомый жар снова заливает щеки и шею. Чёрт возьми, неужели я действительно кричала так оглушительно громко? Или стены в этом доме обладают сверхъестественной акустикой и ушами, как у летучей мыши? Я потянулась за телефоном, лежавшим на тумбочке, намереваясь ответить Лиджон что-нибудь колкое, но Мингю, лениво обвившийся вокруг меня, как большая кошка, легко перехватил мое запястье, не давая взять гаджет. — Не вздумай оправдываться или что-то объяснять, — прошептал он, прикусывая мое плечо. — Пусть завидуют. Донмин, стоявший у окна с большой чашкой дымящегося кофе, лишь хмыкнул, не отрывая взгляда от улицы: — Особенно наша Боми с её запланированным фейерверком. Интересно, куда она его запускать собирается? Я снова закрыла лицо руками, сквозь пальцы прорывался стон: — Вы оба просто невыносимы. Совершенно. Но глубоко внутри, под слоем стыда и усталости, что-то радостно ликовало. Пусть знают. Пусть слышат. Пусть видят, каково это — оказаться между этими двумя, в эпицентре этого безумия. А потом я все же дотянулась до телефона и набрала ответ Лиджон: ""Спасибо за заботу! Но, дорогая, если тебе так интересно — приходи, проверь лично. Только предупреждаю: после этого твой парень покажется тебе… тихим." Мингю, читавший через мое плечо, рассмеялся громко и заразительно. Донмин, обернувшись, поднял бровь. А я? Я просто утонула в их взглядах — Мингю, хитром и довольном, и Донмина, властном и оценивающем. И в этот момент поняла окончательно и бесповоротно: назад дороги нет и не будет. Боми всё же устроила тот самый фейерверк позже вечером. Огненные цветы расцвели в небе с грохотом и шипением. В честь чего? Думаю, мы все прекрасно догадывались...