Невыносимо совершенная

Столовая в полдень была переполнена — гул голосов сливался в сплошной громыхающий фон, звон посуды бился о стены, а густой, соблазнительный запах свежеприготовленной еды висел в воздухе тяжелым облаком. Я осторожно пробиралась между столами, балансируя с подносом, на котором аккуратно стояла тарелка с дымящейся пастой и стакан вишнёвого компота, темно-рубинового, как застывшая кровь. Именно тогда я почувствовала на себе знакомый пристальный взгляд, острый и холодный, будто лезвие между лопаток. Чери поджидала меня у выхода, изящно прислонившись к дверному косяку, будто позируя для невидимой камеры. Солнечный луч, пробившийся сквозь высокое окно, золотил ее волосы, но не мог согреть ледяной блеск в глазах. Её взгляд был как у кошки, замершей перед прыжком на мышь, а губы растянулись в сладкой, но ядовитой улыбке, обнажая слишком белые зубы. — Ой, смотрите кто тут! — её голос звенел, как фальшивая нота в тихой мелодии, резанув по общему гулу. — Наша скромница решила поесть... в одиночестве? Как неожиданно. Никакой свиты? Я медленно, с преувеличенной аккуратностью, поставила поднос на ближайший свободный стол, покрытый липкой клеенкой. Раздражение пульсировало в висках горячими волнами, но я держала его в железных тисках. Внешне оставалась спокойной — ровно настолько, чтобы в её глазах мелькнула тень недоумения и настороженности. — Чери, — сказала я мягко, подбирая слова с коварной точностью снайпера, выбирающего мишень. — Ты знаешь, что общего между тобой и этим компотом? Она замерла, как статуя. Её брови, тонко выщипанные дуги, поползли вверх, почти к линии волос. — Что? — вырвалось у нее, голос потерял слащавость, став резким. Я неторопливо взяла стакан. Подержала его на свету, полюбовалась игрой глубокого, почти черного оттенка напитка на солнце. Потом медленно, нарочито оценивающе, перевела взгляд с компота на неё — скользнув по нарочито дорогому свитеру, безупречному маникюру, натянутой улыбке. — Абсолютно ничего. И с этими словами, плавным, почти изящным движением, вылила компот в стоящую рядом металлическую урну. Темная струя со звонким плеском обрушилась на бумажки и огрызки внутри. — Компот хотя бы был сладким. Тишина. Не просто отсутствие звука, а плотная, осязаемая стена. Шум столовой словно отступил, оставив нас двоих в вакууме. Чери стояла, как громом поражённая. Её рот приоткрылся в немом «О», но ни звука не вырвалось. Казалось, даже дыхание ее остановилось. Из-за спины, из-за колонны, донёсся знакомый, сдавленный смешок. Лиджон застыла в трёх шагах, прикусив кулак. Её глаза были неестественно округлены, а губы дрожали от сдерживаемого, почти истерического хохота, который вот-вот должен был вырваться наружу. — Боже... — прошептала она, едва слышно, но в тишине это прозвучало громко. — Это... это было поэтично. Чери вспыхнула, как спелый помидор, брошенный в кипяток. Краска стыда и ярости залила её лицо и шею. Она резко развернулась на острых каблуках, чуть не поскользнувшись на кафеле, и почти побежала к выходу, оставив после себя только лёгкий, назойливый шлейф дорогих духов, смешавшийся с запахом еды. Я спокойно взяла поднос с нетронутой пастой и направилась к своему столику у окна. Но краем глаза, в отражении стекла, заметила Донмина. Он стоял чуть поодаль, у высокого окна, скрестив мощные руки на груди, и смотрел на меня. Не на место действия, а именно на меня. С тем самым выражением — смесь глубочайшего уважения и жгучего, неутоленного любопытства, которое заставляло мою кожу слегка покалывать. — Интересно... — произнёс он тихо, почти для себя, но я прекрасно расслышала каждый слог сквозь возобновившийся гул. Лиджон, уже не сдерживаясь, немедленно достала из кармана миниатюрный, обтянутый кожей блокнотик и с торжествующим, почти ликующим видом записала фразу в свой печально известный "саркастичный словарь". А Чери... Чери теперь не только тщательно избегает меня в коридорах, но и столовую в принципе обходит за три версты — упорно заказывает еду с доставкой прямиком в свой кабинет. А я? Я просто улыбаюсь, попивая свой крепкий, горячий чай. Ведь они ещё не знают, не представляют даже, на что действительно способна "тихоня", когда её достают по-настоящему.

***

Вечерний ветер, свежий и настойчивый, гулял по пустынной крыше института, играя распущенными прядями моих волос, заставляя их танцевать на ветру. Где-то далеко внизу, за оградой кампуса, мерцали бесчисленные городские огни, словно рассыпанные по черному бархату ночи драгоценные камни. Я сидела на холодном, шершавом бетонном парапете, свесив ноги в темную, зияющую пустоту, ощущая под собой головокружительную высоту. Когда за спиной раздались знакомые шаги — тяжелые, размеренные, уверенные у Донмина и легкие, пружинистые, почти беззвучные у Мингю. Донмин молча прислонился к холодной бетонной стене вентиляционной шахты рядом со мной. В его длинных пальцах вертелась не зажженная сигарета — тонкая, белая палочка. Он бросил курить еще в прошлом году, но привычка что-то вертеть в руках, успокаивающий ритуал, осталась. Мингю, не говоря ни слова, швырнул мне через все расстояние плоскую шоколадку в ярком фантике — ту самую, с хрустящим миндалем и кристалликами морской соли, что я всегда покупала в автомате у третьего корпуса. Она мягко приземлилась мне на колени. — Так, — Мингю без лишних церемоний опустился на холодный бетон прямо рядом со мной. Его теплое, крепкое плечо уверенно прижалось к моему, отгоняя вечерний холод. — Ты сегодня вылила компот. — Вылила, — подтвердила я спокойно, медленно разворачивая шуршащий, блестящий фантик. Горьковато-сладкий аромат какао смешался с запахом городской пыли и вечерней прохлады. Донмин разжал пальцы, и сигарета исчезла в темноте, упав вниз бесшумной тенью. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, как гиря, скользнул по моему профилю, задерживаясь на губах, на глазах. — И Чери сбежала. — Сбежала. Тишина повисла между нами, плотная и живая, наполненная лишь шепотом ветра в антеннах и далеким гулом мегаполиса. И вдруг Мингю рассмеялся — по-настоящему, от души, глубоко и заразительно, закинув голову назад. Его смех, чистый и громкий, эхом разнесся над спящим кампусом, заставив пару голубей с шумом вспорхнуть с соседней крыши. — Боже, — выдохнул он, вытирая мнимую слезу умиления, — как же это было красиво. Донмин сделал шаг вперед, встал прямо передо мной. Его пальцы, теплые и шершавые от тренировок, осторожно обхватили мою запястье, перевернули ладонью вверх, к лунному свету. Он медленно, с неожиданной нежностью, провел указательным пальцем по линиям на моей коже, словно читая невидимые письмена судьбы, пытаясь понять загадку. — Ты знаешь... Мингю в одно мгновение перехватил мою руку, вырвав ее из легкой хватки Донмина, и крепко прижал к своей груди. Сквозь тонкую ткань его рубашки я чувствовала ровные, сильные удары его сердца — быстрые, как после бега. — Мы, наверное, должны были предупредить. — О чем? — мой голос звучал тише шелеста листьев где-то далеко внизу, почти унесенный ветром. — Что если ты продолжишь быть такой... невыносимо совершенной, — его голос внезапно опустился до низкого, хриплого шепота, от которого по спине пробежали мурашки, — мы можем сойти с ума по-настоящему. Донмин наклонился. Его лицо оказалось в сантиметре от моего. Губы почти коснулись мочки уха, дыхание, теплое и влажное, обожгло кожу, заставив меня вздрогнуть. — Ты выиграла. Не только сегодня. Их признание висело в воздухе — тяжелое, как свинец, и невесомое, как дым. Без извинений, без оправданий, без попыток смягчить. Простой, неоспоримый факт, как закон всемирного тяготения. Как восход солнца на востоке. Как то, что теперь я была не их слабостью, не уязвимым местом — а их осознанным, выстраданным выбором. Их победой и их риском. Мы молча смотрели на раскинувшийся внизу город, на его мерцающую, бесконечную жизнь. Где-то там, в корпусах, Лиджон наверняка орала на бедного Чонгука за какую-нибудь оплошность, Лиса с холодным азартом гонялась за очередной жертвой своих розыгрышей, Сан мирно спал под столом в библиотеке, укрывшись учебником. А здесь, на краю мира, на холодной крыше, царила лишь наша тишина, нарушаемая ветром и дыханием. Их руки, легшие теперь на мою талию — Донмина с одной стороны, твердая и надежная, Мингю с другой, живая и горячая, — больше не были клеткой, ограничением. Они стали якорем, удерживающим меня в шторме. Точкой отсчета в хаосе. Невидимой чертой, за которой начиналось все по-настоящему.