Безумная швея

После истории с печеньем во дворе и неожиданным альянсом с девочками, среди всей этой суматохи, я совершенно забыла о дедлайне Боми. Теперь приходилось наверстывать упущенное в авральном режиме, запершись в своей мастерской. Пространство, обычно наполненное порядком и вдохновением, больше напоминало поле боя после штурма. На широких дубовых столах громоздились горы роскошных тканей — шелк цвета увядшей розы, жесткий жаккард с золотой нитью, струящийся креп-сатин. Лоскуты, как раненые птицы, валялись на полированном бетонном полу, мотки итальянских ниток катились под ноги, а эскизы, испещренные кричащими пометками "СРОЧНО!" и "БОМИ УБЬЕТ!", были пришпилены булавками к пробковым панелям стен. Я прикрепила к тяжелой дубовой двери табличку, вырезанную лазером из куска черненой стали: "НЕ ВХОДИТЬ — ЗЛАЯ ШВЕЯ В РАБОТЕ", и погрузилась в гипнотизирующий ритм швейной машинки, когда... Раздался настойчивый, но аккуратный стук, не вязавшийся с предупреждением. — Умри, но не входи! — рявкнула я, не вынимая из зубов острые стальные булавки. Дверь приоткрылась бесшумно, пропуская Лиджон. Она несла поднос из черного стекла, на котором с минималистичной элегантностью красовались канапе с трюфельным крем-сыром и икрой, идеально нарезанные фрукты и крошечный флакон энергетика. Холодный свет спотов играл на гранях хрустального стакана с водой. — Боми передала, — заявила она, ставя поднос на единственный свободный уголок стола, заваленного лекалами. — Говорит, если ты не поешь, она лично сдаст тебя Донмину. Со всеми вытекающими. Миен, появившаяся за ее спиной словно тень в своем сером свитере, молча протянула термос из матовой стали. — Чай с имбирем и медом, — пояснила она тихо. — Чтобы не заснула над машинкой. Я хотела возразить, но тут мой желудок предательски заурчал, гулко отдаваясь в высокой тишине мастерской. — Ладно. Но только на пять минут! Лиджон мгновенно заняла позицию у двери, превратившись в невозмутимого стража. Ее голос, обычно саркастичный, звучал с редкой деловой твердостью: — Донмин, я же сказала — она тебя убьет! Да, буквально. Нет, даже твои щенячьи глаза не помогут. Тем временем Миен, с хирургической точностью раскладывающая еду, одним движением подхватила мою недоделанную блузу из шифона. Ее тонкие пальцы, казалось, знали ткань лучше меня, ловко двигаясь по шву, исправляя невидимые глазу огрехи. — Ты ошиблась в выкройке на три миллиметра у проймы, — констатировала она без эмоций, глядя сквозь очки на свет. — Что?! — Уже исправила. Голос Лиджон донесся из-за двери, теперь с привычной ехидцей: — Эй, я тут весь инстаграм обновляю! Когда уже можно будет показать этот секретный проект? Миен, не отрываясь от проверки следующего изделия — кожаной куртки с шипами, ответила ровно: — Когда Боми скажет. Или когда мы решим, что ты заслужила. Неожиданно дверь распахнулась с такой силой, что задрожали стены и зазвенели булавки в стаканчике. На пороге, залитый светом коридора, стоял Мингю. Он держал огромную коробку пиццы, от которой тянуло чесноком и паприкой, а его глаза горели знакомым озорством, смешанным с беспокойством. — Я не мог больше терпеть! Ты исчезла на восемь часов! За его широкой спиной, в полумраке, маячил Донмин. Темные круги под глазами контрастировали с его обычно безупречным видом, а взгляд был пристальным и усталым. — Я... просто хотел проверить... — его голос был тише обычного. Я медленно поднялась из-за машинки, сжимая в руке тяжелые портновские ножницы с острыми, как бритва, лезвиями (в данный момент они выглядели весьма убедительно). — Вы видели надпись на двери? — почти зашипела я, чувствуя, как усталость обостряет раздражение. Лиджон молниеносно среагировала. Она схватила Мингю за воротник его дорогой рубашки, резко оттянув его назад, а Миен, как бесшумный щит, встала между мной и Донмином, одарив его своей самой ледяной, профессионально-вежливой улыбкой, от которой стыла кровь. — Она сказала 'не входить'. — Вы действительно хотите разозлить швею перед самым важным показом? — добавила Лиджон, впиваясь взглядом в Донмина. Они отступили. Дверь закрылась с тихим щелчком. Я вернулась к работе, но теперь в уголках губ, несмотря на усталость, пряталась непроизвольная улыбка. Они были невыносимы. Но моими невыносимыми.

***

Глубокая ночь. Даже неугомонные огни Сеула за огромным окном мастерской, обычно яростно яркие, сегодня мигали лениво, будто моргая от вселенской усталости. Я склонилась над безупречно работающей машинкой, пальцы онемели и затекли от бесконечного контакта с грубым льном и шелком. В воздухе витал густой коктейль запахов: свежесрезанный лен, горячий металл иглы, пыль от мела для разметки и горьковатая пыльца от выпитого давным-давно эспрессо. На подоконнике, заваленном обрезками дорогого кружева и кожи, устроился Мингю. В его длинных пальцах вертелась та самая перламутровая пуговица в виде капли, которую я в приступе перфекционизма оторвала от жилетки два часа назад. Его тень, вытянутая и искаженная светом моей мощной настольной лампы, ложилась на стену, напоминая изящную, но готовую к прыжку пантеру. Донмин расположился прямо на полу, прислонившись спиной к прохладной бетонной стене. Его дорогой кожаный блокнот Moleskine был открыт на чистой странице. Тонкий карандаш скользил по бумаге почти бесшумно, оставляя уверенные линии. Лишь иногда раздавался едва слышный скрип грифеля — единственный звук, нарушающий сосредоточенную тишину мастерской, заполненной гулом машинки. Я перекусила крепкую нитку зубами, почувствовав ее горьковатый вкус: — Вы же понимаете, что я всё равно не пойду спать, пока не закончу? Мингю не оторвал глаз от переливов перламутра на пуговице, его профиль был резок в полумраке: — Мы не спим. Донмин, не поднимая головы, продолжил выводить элегантную линию плеча на бумаге: — Мы ждём. Тишина снова окутала нас, плотная и почти осязаемая, но теперь она не давила. Она была наполнена их молчаливым присутствием. Мои пальцы ныли, спина горела, но ощущение, что эти двое здесь, в моем пространстве творческого хаоса, было как плотное, теплое одеяло, наброшенное на усталое тело в холодной комнате. Неожиданно Мингю спрыгнул с подоконника. Он покопался на открытой полке, заставленной катушками, коробками с фурнитурой и мотками тесьмы, и извлек оттуда... маленькую электрическую грелку в чехле из мягкого кашемира? Откуда она в мастерской? Он молча подошел и накинул ее мне на плечи. Тепло мгновенно разлилось по затекшим мышцам. — Холодно, — вот и всё его объяснение. Донмин тем временем аккуратно оторвал лист из блокнота. Он встал и прикрепил его к пробковой панели прямо передо мной, используя крошечный кусочек дизайнерского скотча. На бумаге — эскиз платья. Смелый крой, игра объемов, летящие линии. Это было не просто красиво. Это было гениально в своей простоте и сложности одновременно. У меня перехватило дыхание. — Это... божественно, — вырвалось шепотом. Он лишь слегка прикрыл глаза, уголки губ дрогнули в почти незаметной улыбке. Его "спасибо" всегда было беззвучным и от этого еще более весомым. Когда я в пятый раз подряд промахнулась иголкой мимо ушка, пытаясь вдеть упрямую шелковую нить, Мингю ловко подхватил мою правую руку. Его пальцы, теплые и удивительно сильные для их изящества, уверенно обхватили мою кисть. Он начал разминать каждый уставший сустав, каждый напряженный мускул, один за другим, с терпеливой настойчивостью знатока. — Ты сводишь меня с ума, — бормотал он себе под нос, делая особый упор на разминку болезненного большого пальца. — Потому что не сплю? — попыталась пошутить я, чувствуя, как тепло и легкость возвращаются в руку. — Потому что даже сейчас пытаешься шутить, — парировал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на восхищение. Светало. Первые, еще робкие лучи солнца окрасили небо в персиковые тона за окном. Последний шов был сделан. Последняя нить перекушена. Я чувствую, как голова стала невыносимо тяжелой, как чугунная гиря. Она бессознательно клонится к прохладной поверхности стола, усыпанной булавками и нитками. Мингю ловко подхватил меня на руки прежде, чем лоб коснулся опасной поверхности. И из складок моей рабочей блузы и джинсов сыпанулись забытые иголки и булавки, впиваясь в дорогую ткань его рубашки. Он даже не поморщился, лишь глубже прижал меня к себе. Донмин встал рядом. Он накрыл мои слипающиеся глаза ладонью, заслонив их от наступающего яркого утра. — Спи, — произнес он низко. И это звучало не как просьба, а как непререкаемый приказ, обернутый в бархат. Я подчиняюсь, потому что эти двое — моя самая неожиданная и надёжная крепость.

***

Утром Боми получила платья — безупречные в каждом стежке, в каждой складке. Лиджон немедленно опубликовала в сторис мое спящее лицо, прижатое к плечу Мингю, с хештегом #ЖертваМоды. А на пробковой стене мастерской, рядом с кричащими "СРОЧНО!", остался эскиз Донмина — с едва заметной, будто случайной подписью в нижнем углу: "Для следующего раза. Д." И я знала — глупая, безнадежная, счастливая — они снова будут ждать. Молча. Терпеливо. Как самые важные, не всегда заметные, но незаменимые детали этого безумного, роскошного, разбитого и прекрасного интерьера под названием "наша жизнь". Я провалилась в сон сразу, едва голова коснулась шелковой наволочки в своей спальне. Последнее, что помнила — чьи-то пальцы в моих волосах, тепло чужого дыхания на затылке и тихий смех Мингю: — Спи, безумная швея. Проснулась от оглушительного грохота. Время на бесшумных электронных часах показывало без пятнадцати семь утра. Откуда-то с кухни донесся звон бьющегося хрусталя, следом — оглушительный, пронзительный вопль, полный нечеловеческой обиды: — Она назвала мой новый свитер тактическим оскорблением моды! Голос Хвануна. На высокой ноте истерики. Выглянув в приоткрытую дверь спальни, я застыла на пороге, пытаясь осмыслить сюрреалистичную картину, представшую моим затуманенным глазам. Хванун сидел посреди кухни с мраморным полом в позе плачущего Будды, обнимая пустую вазу Baccarat (дорогие лилии бессильно валялись вокруг, будто пали жертвой бурной художественной дискуссии). Его щеки пылали неестественным румянцем, а взгляд мутно блуждал по комнате, словно ища там ответа на вечный вопрос вкуса. "Лиса — демон", — гласила кривая, но разборчивая надпись черным перманентным маркером на некогда белоснежной футболке Чонгука. Сам владелец впечатляющих бицепсов мрачно, как скала, опирался о дверцу умного холодильника, попеременно потягивая из бутылки крафтовое IPA и с силой швыряя пустые стеклянные банки в сторону Лисы. Они со звоном разбивались о мрамор в сантиметре от ее ног. Та, надо отдать должное, выглядела оазисом относительной трезвости и злорадного спокойствия. Развалившись на диване из беленого дуба, она методично наматывала мою лучшую кашемировую пряжу цвета антрацита на спицы, периодически бросая в сторону Чонгука ледяные комментарии: — Носочки позора сочувствия не вызывают. Ты что, Пи-Диди в прошлой жизни? Но настоящий сюрприз ждал у обеденного стола из цельного слэба. Донмин и Мингю, словно два джентльмена, случайно попавшие в эпицентр абсурдистского урагана, спокойно раскладывали пасьянс на столешнице. Рядом с аккуратными стопочками карт красовалась пустая бутылка элитного японского виски Yamazaki и три хрустальные стопки — четвертая, судя по всему, досталась Хвануну. — Ты проспала ровно три часа и семнадцать минут, — Донмин первым заметил мое появление в дверях. Он отложил карту. Его пальцы, пахнущие дорогим виски, дымом и чем-то еще — возможно, моим шампунем, — привычно запутались в моих спутанных волосах, оттягивая голову назад для короткого, влажного поцелуя в висок. Я молча прошла к столу, взяла первую попавшуюся бутылку с жидкостью (к счастью, это оказалась дорогая артезианская вода с газом) и вылила все содержимое на макушку сидящего в позе лотоса Хвануна. Холодная вода хлынула за шиворот. Тишина воцарилась мгновенно. Все замерли. — Утро доброе, — прохрипела я голосом, похожим на скрежет ржавых шестеренок. Казалось, я не спала всю ночь, а перетирала в пыль булыжники. Лиса фыркнула первой, ее пальцы не сбавили скорости: — Режим злой швеи активирован, — констатировала она, сбрасывая со спиц первые петли будущего "носка позора". Чонгук тупо уставился на свою разрисованную футболку, потом на меня, его мощное лицо выражало запоздалое осознание: — Мы... мы тебя разбудили? Донмин тем временем уже молча протянул мне свернутое в трубочку вафельное полотенце цвета слоновой кости — явно не для пола. — В следующий раз... — начал он, его глаза смеялись, несмотря на усталость и остатки виски в крови. — Не будет следующего раза, — перебила я его хрипло, вытирая руки. Мой тон не оставлял сомнений. Его ухмылка, медленно расползающаяся по лицу, говорила ровно обратное. Пока Мингю, легко взвалив мокрого и нывшего Хвануна на плечо, как мешок с перьями, направился к выходу (бросая на ходу: "Иди, поплачь в ее дверь. Сработает!"), а Лиса, пригрозив спицей, заставила Чонгука собирать осколки и мыть гору посуды ("Бицепсы должны быть полезны, солнышко. Докажи, что ты не только для селфи создан"), я поймала себя на мысли. Этот дикий, пахнущий виски, пивом, разбитым стеклом и истерикой хаос... он странным образом стал чем-то вроде дома. Непричесанным, громким, но своим. А на диване, среди разбросанных клубков моей драгоценной пряжи, мирно спал, свернувшись калачиком, мой плюшевый кот. Единственный абсолютно трезвый, безмятежный и слегка осуждающий свидетель ночных креативных и не очень безумств.